И его Иришка.
6
По возвращении пришел к ней, но не тронул. При виде его она тут же забилась в угол кровати, поджимая под себя ноги.
Он усмехнулся, видя в глазах животный ужас.
— Завтра нас ждут дела, Дана, — сел напротив нее на стул. — Будешь смирной девочкой — ничего плохого не случится.
Она молчала, слушая его.
— Завтра Геля принесет тебе одежду, обувь, косметику. Будь паинькой — приведи себя в порядок, и поедем посмотрим, что оставил тебе ненаглядный супруг, кроме своих шлюх.
На долю секунды ее глаза вспыхнули. Не страхом. Не покорностью. Что-то другое — яркое, острое, как вспышка молнии в грозовом небе. Гнев? Ненависть? Или просто воспоминание о том, кем она была раньше? Это длилось мгновение — и тут же погасло, утонуло в привычной пустоте. Но он успел увидеть. Успел почувствовать. Как зверь учуял ее непокорность.
В его паху опять заныло — эта женщина действовала как наркотик. Он начинал даже понимать Марата.
Алексей медленно выдохнул через нос, подавляя желание встать и подойти ближе. Не сейчас. Не так. Он хотел, чтобы она сама сломалась — медленно, красиво, осознанно. Чтобы завтра, когда она наденет платье, которое он выберет, и накрасит губы помадой, которую когда-то выбирала для Марата, чтобы она поняла: это уже не ее жизнь. Это его.
Он встал и пошел к двери, но остановился на пороге. Обернулся.
— И еще, Дана… — голос стал тише. — Если завтра ты решишь поиграть в героиню… я найду способ напомнить тебе, кто здесь решает. И поверь, это будет не так быстро и не так… приятно, как было до этого.
Утром она была готова: изящное платье цвета морской волны — никакого траура, ярко, но не пошло подведенные глаза серны, яркая помада — они ничем не напоминала тоскующую женщину — как он того и хотел.
Не смотрела на него ни в доме, ни когда сели в машину. Его это радовало и смешило. Она думала, что хорошо притворяется, но он читал ее как открытую книгу и только гадал, когда же она поймет, что он держит ее жизнь в своих руках полностью. Почти слышал как гулко стучит ее сердце в предвкушении побега на свободу. Почти не сомневался, что она начнет действовать, как только они выйдут из автомобиля.
Алексей сидел расслабленно, откинувшись на сиденье, одна рука лежала на подлокотнике, другая — небрежно — на спинке сиденья за ее спиной. Он наклонился ближе — медленно, чтобы она почувствовала его приближение заранее. Пальцы скользнули по ее волосам — золотистый шелк, мягкий, теплый, пахнущий дорогим шампунем, который Ангелина выбрала специально. Желание снова ударило — острое, мальчишеское, как будто ему снова двадцать, а не сорок искалеченных лет.
— Дана… — произнес он тихо, ласково, перебирая прядь между пальцами. Она напряглась — вся, от макушки до пят. Но не отодвинулась. Не посмела. Он наклонился еще ближе — губы почти коснулись ее уха, дыхание обожгло кожу.
— Моя милая Дана, — прошептал он, и в голосе сквозила улыбка, которую она не видела, но чувствовала. — Даже не думай, моя девочка. Сейчас мы выйдем из машины, я обниму тебя за талию, и мы медленно зайдем в офис твоего мужа.
Она тяжело задышала, перебирая в голове варианты. Он видел их насквозь.
Подал ей руку, помогая выйти из машины. Яркое летнее солнце на несколько секунд ослепило обоих, заставив замереть, а после, его рука обвила ее талию, прижимая к себе. Он не дал ей возможности даже дернутся. Вел к высокому зданию со стеклянными дверями, а на них удивленно, иногда даже брезгливо таращились работники Марата. Дана опустила голову, смахивая с ресниц непрошеные слезы — быстрым, незаметным движением. Ей казалось, что все видят: ее страх, ее унижение, ее бессилие. Но Алексей видел другое — видел, как она пытается держаться, как подбородок чуть приподнят, как губы сжаты в тонкую линию, чтобы не дрожать.
А потом, прямо посреди холла, у лифтов, он внезапно остановился. Обернулся к ней лицом. Одной рукой взял ее за подбородок — нежно, но твердо, заставляя поднять глаза. И поцеловал.
Нагло. Глубоко. Раскрывая ее губы своими, вторгаясь языком без предупреждения, без извинений, на глазах у сотен людей — охранников, менеджеров, курьеров, случайных посетителей. Кто-то замер, кто-то отвернулся, кто-то достал телефон. А он целовал ее так, будто это было самое естественное на свете.
И — черт возьми — это было потрясающе хорошо.
Ее губы — мягкие, теплые, чуть солоноватые от слез, которые она только что смахнула. Вкус помады — терпкий, вишневый. Ее дыхание — прерывистое, горячее, смешивалось с его. Она не ответила на поцелуй — но и не оттолкнула. Просто застыла, как будто тело решило не сопротивляться, пока разум кричал внутри.