— Там… ещё одна запись… — тихо продолжил Лоскутов. Дана кивнула, зажмурилась и задержала дыхание. Из глаз хлынули горячие слёзы.
— Толь… — голос её сорвался. — Он ведь… он ведь со мной разговаривал… когда Лёше… кости ломали… Боже мой…
Она не замечала, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с потом и остатками рвоты.
— Как он меня сразу не убил? Я ведь… не знала… Богом клянусь — не знала…
— Я знаю, Дана, — глухо ответил Лоскутов.
Одним резким движением он притянул её к себе и крепко прижал к груди. Его рубашка мгновенно промокла от её слёз и холодного пота.
— Знаю… Ты ни в чём не виновата, родная… ни в чём, — шептал он, прижимаясь губами к её макушке. — Боже…
Лоскутов запрокинул голову назад, упёршись затылком в кафельную стену. Его глаза были закрыты, лицо искажено болью.
— Они заставили его смотреть… — всхлипнула Дана, — смотреть… как её…
— Дана… — он прижимал её всё сильнее, будто пытался защитить от того, что они уже увидели.
— Толя… боже… что он перенёс? Что?! — она захлёбывалась слезами, тело её сотрясалось в рыданиях.
— Какой же это ад… какой же это ад…
Лоскутов молчал. Только крепче обнимал её дрожащее тело, а по его щеке медленно сползла одна единственная тяжёлая слеза.
В маленькой ванной повисла тяжёлая, удушающая тишина, нарушаемая только тихим плачем Даны и редкими затяжками сигареты.
27
Дана опрокинула стакан с коньяком одним глотком выпивая содержимое. Руки ходили ходуном, она тяжело вдыхала запах табака, повисший на кухне плотным туманом, Толя курил одну сигарету за другой. Оба молчали, с ужасом глядя на вторую папку — теперь уже единственную, помеченную буквой «А».
Наконец Лоскутов щелкнул мышкой, и налил Дане еще пол стакана.
На этот раз запись была профессиональной, очень четкой, с удачным ракурсом. Мягкий приглушенный свет лился на большую комнату из встроенных панелей стен. В комнате стоял один единственный предмет мебели — огромная кровать, к которой была прикручена наручниками распростертая женщина — полностью обнаженная. На лице ее была маска, во рту — специфичный кляп, который сложно было с чем-то спутать.
Вокруг кровати стояли несколько человек, тоже в масках, закрывающих лица — не распознать.
— Ну что, — снова металлический голос, — хороша?
Остальные тихо, уверенно рассмеялись, медленно рассматривая беспомощное тело. Один из них подошел ближе и провел ладонью по ее бедру, словно оценивая товар.
Девушка, или женщина, едва заметно дернулась, но движение вышло вялым, почти бессильным.
— Кто первый? — спросил кто-то.
— А что, сегодня только одна? — разочарованно протянул другой.
— Увы… — металлический голос звучал почти с сожалением. — Только одна. Но зато какая. Качественная. Свежая.
Один из мужчин наклонился над кроватью, схватил женщину за подбородок и слегка повернул ее лицо к камере.
— Давай я, — он уже расстегивал ремень. — Давно не пробовал свеженькую.
Остальные снова тихо засмеялись — деловито, без лишнего азарта, как люди, которые делают привычную работу.
Женщина дернулась сильнее, но наручники, прикованные к тяжелой раме кровати, не дали ей даже толком пошевелиться. Из-под маски вырвался приглушенный, сдавленный стон. Глаза под прорезями маски были широко раскрыты — в них плескался животный ужас и мутная пелена.
Высокий мужчина забрался на кровать, грубо раздвинул ее ноги коленями и без всякой подготовки вошел в нее одним резким, глубоким толчком.
Женщина издала короткий, оборвавшийся крик — больше похожий на всхлип. Ее тело выгнулось, пальцы судорожно сжались в кулаки, но наручники звякнули и удержали на месте.
— Тихо, тихо… — почти ласково произнес металлический голос. — Не дергайся. Так только больнее будет.
Камера бесстрастно фиксировала все: как мужчина тяжело двигается в ней, как ее грудь вздымается от прерывистого дыхания.
Остальные стояли вокруг и смотрели. Кто-то закурил. Кто-то просто сложил руки на груди, словно наблюдал за интересным экспериментом.
— А что можно?
— Можно все, но осторожно. Не перестарайтесь.
Женщина дернулась всем телом, услышав эти слова. Из-под маски вырвался приглушенный, отчаянный стон. Она пыталась сжать ноги, но наручники и колени второго мужчины не позволяли ей даже этого.
Второй уже вошел в нее— медленно, глубоко, смакуя каждый миллиметр. Женщина замычала сквозь кляп, голова металась из стороны в сторону. Каждый толчок заставлял ее тело вздрагивать. Наручники звенели в такт движениям.