Она обхватила голову руками.
— И иногда мне этого даже хочется…. — добавила едва слышно. — Но я не могу…. Тот, кто дал нам наводку — молчит. Если у кого и есть этот чудовищный архив — это у Марата. И единственный, кто может к нему сейчас подобраться — я.
— Дана, чуйка у таких как Лодыгин работает на пределе, — Эли была абсолютно серьезна и сосредоточена. — В тебе же бурлит столько чувств, столько всего, что ты сейчас в любой момент можешь совершить фатальную ошибку. Ты не видишь, что живешь тоже на пределе? На самом краю стоишь. Если он захочет поцеловать сейчас? А он захочет, естественно. И большего — тоже захочет. Я удивлена что ты до сих пор не в его постели…. Только дела удерживают его от последнего шага, но чем глубже вы будете загонять его в угол, тем опаснее он станет. Если решит, что больше нет никаких тормозов, что терять нечего — Дана он захочет тебя с собой забрать. Этот человек еще держит маску перед тобой, но она вот— вот спадет. И что тогда? Что ты будешь делать тогда?
Дана стиснула зубы.
Она прекрасно это осознавала.
В кабинете пахло бумагой и кофе. За окном барабанил унылый дождь, вгоняя женщину в сонливое состояние, в котором она пребывала с утра. Накануне уснула поздно, разговаривая с Эли, которая одновременно растирала ее затекшие плечи и отключилась, не услышав как ушла подруга. А утром потащилась на работу, надеясь, что рутинные дела немного встряхнут ее.
Не встряхнули. Даже то, что редактор не устроил ей полноценного допроса, а удовлетворился парой уже готовых статей, не принесло облегчения. Он странно посматривал на нее во время утренней оперативки — долго, оценивающе, но не сказал ни слова. Впрочем, Дана и сама прекрасно понимала, как выглядит со стороны: бледная, с темными кругами под глазами, с осунувшимся лицом и отсутствующим взглядом.
Она выглядела именно так, как чувствовала себя внутри — измотанной до предела.
И самое страшное было то, чего она подруге не сказала. И не скажет никому.
Она готова на все, чтобы уничтожить Марата. Абсолютно на все. И если для этого придется снова оказаться у него в постели — она пойдет и на это. Без колебаний. Потому что ощущение его желания, его голода, его почти животной жажды давало ей странное, темное чувство власти над ним. В такие моменты она переставала быть жертвой и становилась охотником.
О том, что будет после она предпочитала не думать. Как и гнала от себя мысли о том, что Яров узнает об этом.
Не поймет и не простит.
И избавит их обоих от этой странной, болезненной зависимости, которая давила не менее сильно, чем все остальное. Которую она хотела, изо всех сил хотела разорвать, и никак не могла. Которая становилась все прочнее и крепче день ото дня, раздражая все сильнее.
Что же — женщина откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза — возможно, пришло время поступить радикально. Освободить их обоих, даже ценой потери уважения в глазах друг друга.
Дана заставила себя вернуться к работе, когда внезапно в коридоре послышались крики и ругань. Да такая, что она невольно подняла голову от экрана, прислушиваясь.
Кричала женщина, точнее даже не кричала, а почти что визжала. Злобно, на высокой ноте, перемежая слова с матом. За дверями ее кабинета явно назревал скандал.
Двери распахнулись с такой силой, что от стены, по которой ударило ручкой, отлетел кусок штукатурки.
— Что за… — начала было Дана, и осеклась.
На пороге стояла Виктория. Красная, бешеная и злая, она смотрела на женщину с такой нескрываемой злобой и ненавистью, что Дане стало не по себе. Нет, страха не было, но она поняла — Вика пришла на разборки.
— Сука! — прошипела Фурсенко, прищурив глаза. — Тварина!
Дана спокойно поднялась со своего места.
— Покинь кабинет, — высокомерно бросила она девушке, — или я вызову охрану.
— Я твой сраный кабинет сравняю с землей, вместе с твоей сраной охраной и сраным журнальчиком, шлюха!
— Не ори, — отрезала Дана. — Если есть что сказать — говори и проваливай.
— Ты ведь знаешь, кто я, — шипела Вика, наступая. — Знаешь, что я могу с тобой сделать.
— Ну положим не ты, — вздохнула Дана, скрещивая руки на груди, — а твой отец. Сама-то ты так, ноль без палочки.