Она открыла рот, но Лоскутов уже нажал отбой.
Дана медленно закрыла глаза.
Она подписала документы, она передала их Марату, зная, что тот запустил процесс. Она говорила с ним каждый день — потому что больше говорить было не с кем. Эли она не звонила — потерять последнего близкого человека Дана не могла. Просто не могла.
Взяла отпуск, который не брала вот уже два года и лежала на диване, глядя в потолок.
Марат присылал букеты и продукты, посчитав, что она заболела.
Она даже не ставила их в вазу, так и валялись в углу, засыхая и осыпаясь.
Марат предложил, как только завершит все дела, уехать вместе с ним и Ваней.
Она согласилась, не имея сил даже пошевелиться. Даже во сне прислушиваясь к своему телефону и планшету, точно надеялась услышать сообщение, письмо или звонок. Голова знала, что этого не будет, но привычка сохранилась.
В Москве прошел первый серьезный снегопад. Дана наблюдала его из окна квартиры. Одна. Белые хлопья медленно кружились за стеклом, покрывая город мягким, равнодушным покрывалом. А внутри неё по-прежнему оставался только лёд.
— Так нельзя, Данка, — Эли положила прохладную руку на горячий лоб подруги. — Знаю, тебе плохо, ты злишься и обижаешься, ты скучаешь….
— Мне никак, Эли, — перебила Дана. — Мне просто никак.
Девушка кивнула, вздохнув.
— Тоже меня осуждаешь? — ощерилась женщина.
— И не думала, — покачала Эли головой. — Ты совершаешь ошибки, но ты человек.
— Я не…
— Стадия отрицания, — девушка пригубила чай. — Встань, Дана, приведи себя в порядок и займись хоть чем-нибудь полезным! Сделай то, что считаешь нужным. Иди, просто погуляй, Дана.
— Не хочу…. Эли… мне ведь не нужны эти деньги…. Это…
— Дана…. Вам всем больно. И тебе, и тем двоим. А когда людям больно — они срываются на самых близких. На тех, кого любят. Особенно, если дело касается тех, кого любят. Считай, подруга, что и Алексей свой путь прошел — ты его изнасиловала не хуже, чем он тебя. Что у него осталось? Да ничего. Ни гордости, ни уверенности, ни семьи, ни любимой. Ты его в грязь втоптала — неудачник во всем — семью не защитил, отомстить сам не смог, прощения так и не получил. Толя…. Ну ему сейчас тоже не позавидуешь: брат на грани, следить за упырем надо, ты на грани. Он-то все видит, все понимает, а сделать ничего не может. Ты…. Ну тут и говорить нечего. Ты идешь своим путем, тебе это важно. И даже если ошибки совершаешь — это твои ошибки, а не продиктованные кем-то. Но и ответственность твоя, Дана.
Она медленно поднялась, кутаясь в шаль.
— Где упыреныш?
— Улетел на Кипр, — ответила Дана. — Когда вернется — пока не знает. Та же схема…. Спасает активы, что еще остались, переписывая на шлюху…. То есть — меня. Но на этот раз все хуже — у него мало времени. Очень мало. Подробности не знаю — меня больше не просвещают, — она зябко поежилась. — Меня вообще больше в известность не ставят….
— Соберись, — приказала Эли. — Соберись, Дана. Пожалела себя недельку и хватит. Или давай уедем, как велел Толя, или…
Дана поднялась с дивана и пошла в душ — нужно было привести себя в порядок. Уезжать она не планировала. Были и другие дела.
Зачем она вообще сюда приехала? Для чего?
Дана понятия не имела, садясь под раскидистой ивой на скамейку и кутаясь в дорогое пальто. Девушка, смотрящая на нее с надгробного камня была почти живой. Улыбающейся и радостной. Совсем не такой, какой помнила ее Дана.
Женщина вздохнула.
Возможно она пришла сюда только потому, что не могла вот уже долгих шесть лет сходить на другую могилу, за тысячи километров отсюда. Там, где лежал единственный человек, который любил ее без всяких условий. Мама.
Она даже не знала, следить ли за той могилой хоть кто-то, или за шесть лет она полностью поросла травой и бурьяном, покосился ли мраморный памятник или даже упал?
Здесь припорошенный снегом холмик выглядел опрятно. Значит, кто-то присматривает….
Дана тяжело вздохнула и перевела глаза на вторую могилу — более свежую — пожилой, но красивой женщины.
Алина и ее мама.
Интересно, женщина подышала на озябшие пальцы, когда она сама умрет, сможет ли хоть кто-то похоронить ее рядом с матерью? Останется ли хоть кто-то, кто будет знать ее тайну? Или ее похоронят как Алену Хмельницкую далеко от дома?
— Ох, — услышала тихий всхлип за спиной и резко обернулась.
У могилки стояла сгорбленная старушка лет 80-ти не меньше, — опрятная и милая, с добрым лицом и бесцветными, но все еще живыми глазами.