Дана молчала, глядя, как за окном медленно опускаются сумерки. Густые, тяжёлые, они заливали лес и дом серо-фиолетовой дымкой. И в этой тишине она вдруг с пугающей ясностью осознала: из этого места ей, скорее всего, уже не выбраться.
— Ты как? — нахмурившись, спросил Марат.
— Странно, — ответила она, с трудом заставляя себя повернуть голову в его сторону.
— Это хорошо, — кивнул он. — А ведь в тебе совсем нет отвращения, заметь. Алена… — голос его стал бархатным, проникновенным, похожим на тихое мурлыканье довольного кота. — Принять свою суть, понять, кто ты есть на самом деле — это всегда не легко. В каждом из нас есть то, что мы предпочли бы скрыть. Не признавать. Не знать. Но оно есть. И лишь у очень немногих хватает смелости принять эту свою сторону. Дать ей раскрыться полностью.
Он снова повернул её за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.
— Любимая… в тебе же кипит эта твоя часть. Когда ты смотришь на меня, ты похожа на вулкан. Отпусти контроль — и ты взорвёшься.
Дана молчала. Она не в силах была выносить его прикосновения. Потому что в этот момент словно заглянула под красивую маску и увидела там труп. Мертвеца. Покойника, который ходит, говорит, смеётся — но уже давно мёртв внутри. Гниёт заживо.
— А когда ты принял эту часть своей сущности? — осторожно спросила она.
Он усмехнулся.
— Это было давно, Алена. Так давно…. Как и тебе сейчас мне тоже помогли. Не испугались того, что живет во мне, а дали толчок. Помогла, — поправился он.
Дана молча смотрела, ожидая продолжения.
— Оказаться в системе… — он вздохнул. — Мне было года, наверное, три, когда умерла моя мать. Я ее почти не помню, не знаю какой она была — доброй или такой же как я, я даже лица ее не помню. Только запах — мяты. И тепло ее рук. Но, — он прицокнул языком, — когда ее не стало, моим родственничкам я стал не нужен — слабый, вечно хлюпающий носом сопляк. Первое что я помню более-менее четко — запах овсяной каши на завтрак, в которую меня тыкали носом, Алена. Я ел мало, а воспитателям было лень со мной возиться. И у них был действенный способ воздействия на таких как я. Помню холодный чулан, помню боль от удара кулаком в лицо, драки с такими же как я. Если чему-то меня там жизнь и научила, это тому, что слабому не выжить. Никогда. К семи годам меня боялись все в моей группе. А тому отморозку, который зажал меня в чулане, — его лицо стало каменным, — я собственноручно отбил все яйца.
Он замолчал, видимо погружаясь в воспоминания. Дана молчала, боясь пошевелиться. Никогда Марат не был с ней откровенен, никогда не рассказывал о годах, проведенных в приюте. Когда-то она считала, что ему больно вспоминать то время. Теперь понимала — страшно. И противно от самого себя, слабого и беззащитного.
— Но вряд ли бы я выжил, — после паузы продолжил он, — вряд ли бы стал таким… сильным. Если бы не та, которую я считаю матерью. Она работала у нас, приглядывая за такими как я. Никогда не была доброй — нам не нужна была ее доброта. Но она видела нас насквозь. Обмануть ее было почти невозможно — многие пытались и за это получали наказания. Я не пытался. Никогда не подмазывался к ней, никогда не старался казаться лучше, чем есть за поощрения. И она это почувствовала, поняла. Она помогла многим из нас понять нашу силу. Ее боялись все, хоть она была простым завхозом — от директора до уборщиц. Ее слово в нашем приюте было законом — жестоким и беспощадным. Она не любила слабых, но сильным она дала путевку в жизнь.
У нее был сын…. Он стал мои братом. Я доверяю Альберту. Мне было шестнадцать, когда мы с ним впервые убили, Алена. Случайно, на самом деле. Какого-то бомжа, который хотел нас облапать. Мы стояли над трупом, и я чувствовал, как горят мои щеки. От страха и возбуждения. От силы, которая у меня в тот момент была.
Она нас даже не отругала. Помогла избавится от трупа, улик, научила, что говорить. А потом стала доверять все больше и больше. Направляла, учила…. И да, ей нравилось то, что ни я, ни Берт не отворачиваемся от своей сущности.
Марат рассказывал, а Дана не могла поверить. Женщина. Его привела к этому женщина! Это кем надо быть, чтобы вырастить таких чудовищ?
— А теперь, — Марат наклонился к ней ближе, жадно зарываясь лицом в волосы, — я помогу тебе, Алена…. Не сразу, наверное я зря вот так сразу тебя подвел к этому, но ты поймешь. Эту власть, этот восторг… ты пахнешь мятой… — он дышал ей в шею, — и ты, как она… такая же.