Анатолий кивнул, вздохнув.
— Зачем я тебе?
— Он просил найти тебя, — Лоскутов и на этот раз не стал врать или уходить от ответа. Дану передернуло от ледяного озноба.
— Убирайся…. — прошептала она. — Убирайся отсюда! Чтоб завтра духу твоего не было в этом отеле! Слышишь?
Мужчина молчал, плотно сжав губы.
— Пошел вон! — взвыла Дана.
Он молча кивнул, понимая, что сейчас говорить с ней не имеет ни малейшего смысла. Она просто не услышит его. Не захочет слышать.
Быстро собрал посуду и вышел из номера, плотно прикрывая за собой двери. Позади послышался звон — Дана запустила в стену стеклянной вазой, в которую он утром поставил свежие цветы, которые смог отыскать около отеля.
9
Кровь текла по руке по старому шраму, капала на белоснежный коврик у дверей. Дана смотрела разлетевшиеся по полу цветы — тонкие стебли, фиолетовые лепестки — здесь, на юге даже в январе можно было найти красоту, на красную дорожку у себя на ладони, впившийся крошечный осколок стекла, алые капли на белом. И ее трясло от злости, от накатывающих чувств, от ненависти и боли, от страха и ненормального, неестественного волнения. Одно только имя Алексей Яров вырывало ее из спокойного состояния, одно только имя заставляла кричать от ненависти и одурманивающей, звенящей, ослепляющей ярости.
2009 г.
Точно так же кровь капала у нее из руки, точно так же стекала на пол — деревянный и холодный пол камеры, подвала, где он ее держал, а она — плакала. Не от страха, на этот раз не от страха. Она плакала от бешеной, душной злости на саму себя.
На то, что промахнулась.
На то, что в тот короткий, звенящий момент, когда он наклонился к ней слишком близко, когда его лицо оказалось в пределах досягаемости, она не смогла попасть туда, куда хотела — в его мутный, полуприкрытый, всегда чуть воспаленный глаз. Вместо этого лезвие лишь скользнуло по скуле, оставив длинную, глубокую борозду, на и без того уродливом лице.
Он застыл на мгновение. Машинально схватился рукой за щеку. Зарычал, завыл как раненый зверь, отбрасывая ее от себя одним ударом. Она отлетела в сторону, упала с кровати, больно ударившись о холодный пол спиной. По-прежнему крепко сжимая в руке осколок керамической плитки, не замечая, как острые грани режут и ее плоть.
Если он подойдет — она снова ударит. Не важно куда — в руку, в ногу, в лицо. Пока есть силы, пока она еще жива. Он не подошел.
Стоял, слегка покачиваясь, тяжело дышал через нос. Глаза — бешеные, налитые кровью, с расширенными зрачками — метались по ее лицу, по телу, по осколку в ее руке. Сквозь стиснутые зубы вырывался беззвучный мат — губы двигались, но звука не было, только хриплое, прерывистое дыхание.
Дана замерла, замахнулась было снова, но была слишком медленной для него. Удар пришелся по лицу — открытой ладонью, с размаху, так, что голова мотнулась в сторону, а в ушах зазвенело. Яров перехватил ее запястье другой рукой — жестко, до хруста костей, — вывернул ладонь вверх. Осколок вылетел из пальцев, звякнул о пол, откатился в угол. Кровь из ее порезов потекла по его пальцам, смешалась с его собственной, капнула на бетон — две алые струйки, уже не разобрать, где чья.
Он смотрел на это несколько секунд — молча, тяжело дыша, а после — отбросил ее в сторону, поднялся, придерживая ладонью щеку, забрал осколок и быстро вышел, заперев за собой двери.
Женщина свернулась клубочком на полу. И заскулила от злости.
Не получилось...
Она не смогла...
Она жила в аду уже полтора месяца. Считала дни по приходам Ангелины — та приносила еду, водила в душ. Никаких изысков — простая еда, простое мыло и самый дешевый шампунь. Раз в три дня. Одежду ей приходилось застирывать на руках, как и белье. Раз в неделю старуха приносила свежее постельное, которое Дана меняла тоже сама.
И с радостью, которую приходилось тщательно прятать.
Потому что старое белье пахло им.
Он никогда не спал рядом с ней. Приходил, заставлял иногда подписать документы. Иногда — поговорить по телефону. Потом брал как хотел и в какой хотел позе. Без лишних слов, без прелюдий. Она привыкла к этому. Она научилась отключаться.
Закрывала глаза и считала про себя — от ста до одного, потом снова от ста, и так до тех пор, пока он не отстранялся, не застегивал ремень и не уходил. С каждым разом счет увеличивался. С каждым разом часть ее — та, что еще помнила смех, прикосновения без боли, вкус нормальной еды — умирала тихо, без вскрика.
Иногда он злился — она чувствовала это по тому, как каменели его пальцы на ее бедрах, как учащалось дыхание, как воздух между ними становился густым от невысказанной ярости, но никогда не бил. И боли старался не причинять — берег. До сегодняшнего дня.