Она царапалась, как загнанный зверь, ногти оставляли красные полосы на его предплечьях, на шее, там, где кожа была тонкой и горячей. Зубы клацали в воздухе, несколько раз цепляли ткань футболки, однажды даже кожу над ключицей — коротко, резко, до крови. Она билась всем телом, выгибаясь, пытаясь выскользнуть из стального обхвата его рук, но каждый рывок только сильнее прижимал ее грудью к его груди, бедрами к его бедрам, животом к животу. Тонкая, уже влажная от пота футболка липла к обоим, превращая их в одно горячее, задыхающееся существо.
— Дана…
— Заткнись, Яров! — голос ее сорвался на хриплый, надрывный вопль. — Заткнись, заткнись, заткнись!
Она дернула головой, пытаясь ударить его лбом в лицо, но он успел отклониться — едва-едва, на сантиметр. Ее волосы хлестнули его по щеке, мокрые от слез и пота.
— Ты ведь просто насильник и урод, знаешь? Меня воротит от твоей рожи. От твоего запаха. Меня тошнит от тебя! — каждое слово выплевывалось, как яд. — И от себя тоже тошнит. Знаешь, Марат был прав. Он был абсолютно прав, когда все это устроил! Он и тебе твое место показал, и мне заодно. Он на голову выше вас обоих — и тебя, и меня. Жаль, что он сдох, Яров. Жаль до слез. Потому что он заслужил увидеть это представление: две жалкие мрази в одной кровати, в одной вони, в одном позоре…
Она сделала паузу — короткую, судорожную, чтобы глотнуть воздуха, — и вдруг ее губы растянулись в страшной, кривой улыбке, полной ненависти и самоуничижения.
— Хочешь трахнуть напоследок? Дак давай. Делай. Я вся тобой пропитана. Твоим ничтожеством, твоим… — она запнулась, увидев, как в полумраке меняется его взгляд. Как зрачки расширяются, как скулы проступают резче, как челюсть сжимается так, что проступают желваки. — Ты же только так сейчас и можешь, да? Только силой брать. Потому что ни одна женщина с тобой добровольно не ляжет. Никогда. У Марата хоть были деньги, внешность, ум, харизма… а у тебя что, Яров? Что у тебя есть? Ты же инвалид! И моральный и физический!
Она ощутила как пальцы со всей силы впились в ее запястья, оставляя синяки, но страха не было. Был только огонь понимания, во что она превратилась.
Подняла взгляд прямо в его лицо — близко, так близко, что видела каждую напряженную жилку на его висках, каждую тень под глазами, каждую каплю пота, скатывающуюся по скуле.
— Нет у тебя ничего, Яров, — голос ее стал неожиданно ровным, деловым, словно она зачитывала приговор. — Совсем ничего.
Пальцы его дрогнули — один короткий, неконтролируемый спазм. Она это почувствовала и продолжила, вбивая слова медленно, с наслаждением, с каким вбивают гвозди в крышку гроба.
— Тебя Марат поимел. Во все щели. И не только в прямом смысле. Он тебя сломал, разложил по полочкам, показал, кто здесь главный, а ты даже отомстить нормально не сумел. — Она чуть наклонила голову, будто разглядывая его с любопытством. — Решил отыграться на бабе. На мне. Думал, трахнешь шлюху — и станет легче? А в итоге опустился до подстилки. До дешевой, ничего не стоящей подделки. Даже на это у тебя силенок не хватило.
Она сделала паузу. Дала словам осесть. Дала ему вдохнуть их запах.
— Я лежала под тобой и думала только об одном: когда же ты, тварь, наконец кончишь. Смотрела в потолок, считала трещины, сдерживала рвоту. Каждый твой толчок — как плевок в лицо. Даже маратовскую шлюху ты удовлетворить не смог. Даже меня — уже сломанную, уже пустую — ты не смог довести хотя бы до притворного стона.
Ее губы дрогнули — не в улыбке, а в какой-то судорожной гримасе, которая могла бы сойти за улыбку только в аду.
— Знаешь, что самое смешное? — продолжила она шепотом, почти ласково. — Ты ведь все равно держишь меня сейчас. Все равно не отпускаешь. Потому что без этой ненависти, без этого дерьма у тебя действительно ничего не останется. Ни мести. Ни женщины. Ни даже иллюзии, что ты хоть в чем-то победил. Потому что он даже сдохнув остался мужиком, а ты — жалким подобием!
Она смотрела прямо в черные от бешенства глаза, чувствовала, еще мгновение и он сломает ей запястья.
— Давай, — сказала она тихо. Боли почти не ощущалось — адреналин сжигал все. — Давай, Яров, смелее. Сдави мне горло. Заставь замолчать, как ты это умеешь. Накачай наркотой до одури, брось в сауну, где меня оприходуют все твои люди по кругу. Пусть ржут, пусть плюют, пусть снимают на телефон — мне уже все равно.