Лицо.
Ужасное.
Похожее на маску, слепленную из кошмаров.
Кожа на щеках и подбородке — рубцовая, стянутая, местами лоснящаяся, как запекшийся воск. Шрамы тянулись от висков вниз, пересекаясь, образуя сетку, будто кто-то пытался сшить лицо заново, но нитки были слишком грубыми. Один глаз чуть меньше другого — веко не до конца открывалось, застыв в вечном прищуре. Губы истонченные, в уголках — белесые трещины. Все это освещалось экраном снизу, делая тени глубже, а морщины — черными провалами.
Садист. Насильник.
Он смотрел на свое отражение и знал: это не просто ожоги. Это — правда, выжженная на коже. То, что огонь снаружи сделал с телом, огонь внутри сделал с душой. И теперь они совпали. Полностью.
Он смотрел в пустой экран, надеясь отыскать там хоть одно слово. Одно сообщение, которое бы дало облегчение. Но было пусто. И поднявшаяся было надежда начинала угасать. То, что едва не вернуло к жизни вечером, медленно умирало в черной, звонкой тишине спящего отряда в исправительной колонии.
Он перевернулся на бок, лицом к стене. Бетон был холодным, шершавым, пах пылью и старой краской. Он прижался щекой к нему — сильно, до боли в рубцах. Хотелось, чтобы хоть что-то снаружи уняло жар внутри.
Но внутри все равно горело.
3
Женщина с трудом открыла глаза, почувствовав на своем лице тепло от горящего в комнате камина. Отсветы пламени ложились на пол, играли на белых стенах, отражались в большом, панорамном окне гостиничного номера, за которым угасал день.
Во рту было сухо, мучительно сухо. Голова раскалывалась: каждый удар пульса отдавался в висках тупой болью, от которой хотелось зажмуриться снова. Тело трясло — мелкая, противная дрожь, будто озноб, пробирал до костей, несмотря на жар камина и толстое одеяло, которым она была укрыта. Руки и ноги казались чужими: слабые, ватные, не слушались. Она попыталась приподняться на локте и тут же тихо застонала — тело отозвалось острой болью, особенно правая нога. Из уголка глаза скатилась по щеке и тут же впиталась в подушку невольная слеза.
Женщина свернулась калачиком и снова закрыла глаза. Ей было страшно, очень страшно — она уже знала, что может последовать за таким пробуждением.
Тогда, три года назад, все было точно так же…..
2009 г.
Мучительно болела голова, набитая ватой, рыжие волосы разметались по серой, неудобной подушке. Было холодно, очень холодно — тело сотрясал озноб. Дана открыла глаза, заставив себя осмотреться. Серая, тусклая комната с минимумом мебели — только кровать на которой она лежала — старая, неудобная, скрипучая. Напротив — стул, такой же старый, как и все в этой серой комнате. На окне под самым потолком — странные тюлевые занавески, сквозь которые с усилием пробивались лучи летнего солнца, высвечивая на белой поверхности недвусмысленные тени — решетки.
Дана с трудом подняла руку и провела ею по лицу.
Она понятия не имела, как оказалась в этом месте, большем похожем на камеру, чем на комнату. Последнее, что она помнила в деталях — похороны. Похороны Марата.
Она стояла около могилы, наблюдая, как лопата за лопатой на гроб ее мужа, вернее того, что от него осталось, падают комки холодной земли. И ощущала пустоту. Полнейшую, острую пустоту в сердце и в голове. Ее сказка, та, что начиналась с романтических прогулок под звездами и обещаний вечной верности, обернулась кошмаром наяву, а счастье, казавшееся таким осязаемым и теплым, как солнечный свет на коже, превратилось в кусок обгоревшей плоти, в котором едва просматривались человеческие черты, заставляя ее задаваться мучительным вопросом: а было ли оно вообще, это счастье, или то была лишь иллюзия, сотканная из наивных надежд и обмана?
Когда-то, в далекие дни, наполненные ароматом свежесваренного кофе по утрам и тихими вечерами у камина, она любила этого мужчину всем сердцем — без остатка, отдаваясь ему душой и телом, веря, что он отвечает ей той же страстной преданностью, которая сквозила в каждом его взгляде и прикосновении. А сейчас, стоя здесь под высоким, ярким небом на кладбище, она, испытывая мучительную, раздирающую боль, которая пульсировала в груди с каждым ударом сердца, продолжала любить его — упрямо, отчаянно, — но уже давно не была уверена в его чувствах, ведь последние месяцы их жизни были отравлены подозрениями, холодными ночами в отдельных постелях и тайными звонками, которые он спешил сбрасывать при ее появлении.