Нет… нет…. Нет…. Боль разливалась по всему телу, выжигая внутренности. Не будет у нее больше ничего: ни жизни, ни любви, ни детей. Все выжгло намертво. Все умерло внутри. Оболочка — не человек.
— Молодая… — просипела старуха, — я же вижу…. И красивая… и сильная очень… сама дошла… сама себя с того света вытаскиваешь…. А малышка твоя… она к тебе вернется… когда время придет…
Больше Дана почти ничего не слышала, снова погружаясь в забытье. Долгое. Тяжелое.
Проходили дни, за ними — недели. Старуха и ее полоумная внучка ухаживали за ней.
Внучка — деваха лет двадцати, круглолицая, с мягкими, как тесто, щеками и глазами цвета речной воды с нежным именем Мила — была немая от рождения и тугая на голову. Она почти не разговаривала даже жестами, только тихо мычала, когда волновалась, и двигалась по дому мягко, боком, словно боялась задеть воздух. Ее руки были всегда теплыми и пахли медом и сушеной мятой; она любила класть их Дане на лоб, на живот, на запястья — не для лечения, а просто так, будто хотела передать свое спокойствие через кожу. Когда Дана стонала во сне, деваха садилась рядом на край лежанки, качалась взад-вперед и напевала что-то без слов — низкое, горловое, похожее на гул ветра в старом улье.
Когда стало возможным — перевезли ночью в нижнее село, где старуха жила, уходя на весну и лето в горы и собирая там травы. Тем и жила — составляла чаи, ароматные сборы, сушила ягоды, собирала мед со своей пасеки и продавала все это туристам. Да и дочь ее, живущая в приморском городе, мать не оставляла. Та заботилась о внучке, дочь поддерживала мать во всем.
Бабка, не смотря на свои 70 обладала не дюжей силой, была энергична и деятельна. Сама водила машину, в которой и перевезла беглянку к себе, обладала неоспоримым авторитетом в селе. Дом стоял на отшибе, подальше от любопытных глаз, а положили Дану вообще на чердаке, среди сухих трав и готовящихся отваров. Лежанка Даны — старый матрас, набитый сеном и овечьей шерстью, накрытый несколькими лоскутными одеялами — пахла летом, солнцем и чуть плесенью. Над головой тихо потрескивали доски, иногда сквозняк шевелил травы, и тогда по чердаку прокатывалась волна запахов — то мятная, то смолистая, то медовая.
Старуха приходила несколько раз в день: приносила кружку травяного отвара, пахнущего железом и лесом, меняла повязки, мазала синяки и шрамы желтой мазью собственного изготовления — едкой, с запахом скипидара и календулы. Она почти не разговаривала о прошлом Даны, только иногда, глядя в окно на далекие горы, бормотала:
— Выкарабкаешься.... живучая ты, кошечка...
В начале июня Дана могла уже ходит по дому, передвигаясь медленно, осторожно. Помогать старой Катерине на кухне, читать Миле простые детские книжки — их в доме нашлось множество.
Но вот выходить на улицу Катерина запретила — ее все еще искали.
— Сенька, участковый наш, паразит бесхребетный, за бабки мать родную сдаст, — ворчала она, распределяя тонкие стебельки мяты на одинаковые пучки. — Ему за информацию о тебе много денег обещали. За живую или за мертвую, без разницы. Вот и бегает, паучонок, вынюхивает. И сюда прибегал, жаль не могу его как в детстве поленом отходить…. Скоро Маринка приедет, Милку проповедать, мать все-таки, я попрошу, чтоб забрала тебя с собой. У нее на берегу отель… там дополнительные руки никогда лишними не бывают. Отдохнешь, восстановишься… только ты это, доченька, не говори, кто ты. Маринка тебя официально устраивать не станет, живи у нее. Зверь этот поганый от тебя не отстанет, ты ему нужна… как только паспорт свой засветишь — жди гостей. Пережди… год, два, может три…. А потом по-тихому уезжай. Деньги твои я не трону и Маринке не дам, так что…
Дана молча обняла старуху. Уткнулась мокрым лицом в шею, жадно вдыхая старческий, специфический запах. Ей вдруг почудилось, что обнимают ее не только сухонькие руки Катерины, но и нежные — мамы, сильные — Ангелины.
— Будет, будет… — похлопала старуха по тонкому плечу. — Всю траву мне перемешала, свиристелка. Снова начинать надо…
Яркое июньское солнце грело теперь уже их обеих.
20
2012 г.
Дана вытерла мокрое лицо рукой и посмотрела на Эли. Лицо той было задумчивым, тяжелым и мрачным. Она впитывала рассказ подруги, как губка в воду — удивительно легко. Словно пришла на этот берег, на их любимую корягу только для того, чтобы услышать боль, вытекающую с каждым словом молодой женщины.
Помолчав с минуту, во время которой только плеск волн о камни да далекий крик чаек нарушали тишину, Дана собралась с силами и продолжила, голос ее стал глуше, словно эхо в пустом ущелье, где каждый слог отзывался эхом утраты.