Больше женщина не спорила.
Прошли досмотры, правда они были совсем не такими жесткими, какие проходят обычные посетители. Колония располагалась в нескольких километрах от ближайшего населенного пункта — вокруг только сосны, выжженные солнцем и морозами, да колючая проволока, уходящая в обе стороны, сколько хватало глаз. Их не повели в официальный зал для коротких свиданий с решетками и стеклом, а провели через боковой выход за административным корпусом, по узкой тропинке, посыпанной старым щебнем, к небольшому одноэтажному домику, стоящему чуть в стороне от основной зоны, освещенному в темноте позднего вечера яркими фонарями.
Снаружи он выглядел как обычная казенная постройка семидесятых годов: серые шлакоблочные стены, облупившаяся зеленая краска на оконных рамах, крыша из волнистого шифера, местами поросшая мхом. На двери — табличка «Служебное помещение. Посторонним вход воспрещен», но замок был обычный, не решетчатый, и дверь открылась простым ключом, который охранник достал из кармана форменной куртки.
Внутри пахло старым деревом, пылью, дешевым табаком и остатками вчерашнего супа или забытого в холодильнике кефира. Это явно был не официальный пункт свиданий, а что-то вроде комнаты отдыха для персонала или даже временного жилья для тех, кто дежурил по ночам и не хотел ехать в город. Пол покрыт линолеумом цвета выцветшего болота, местами вздувшимся пузырями от сырости. В углу — старый холодильник «Бирюса», который гудел, как трактор на холостом ходу. Рядом — газовая плита с облупившейся эмалью и чайник, в котором еще стояла вода. На подоконнике — несколько пустых бутылок из-под пива и пачка «Примы» без фильтра.
Анатолий помог Дане снять пальто — в помещении было тепло, не смотря на мороз снаружи — в углу гудела старая буржуйка. Не привыкшая к морозам Дана сразу протянула руки к печи, устраиваясь на выцветшем, прогнутом кресле.
— Леху приведут минут через пятнадцать, — сообщил Анатолий, снова пристально глянувший на бледную женщину. — Ты готова?
— Да, — она не смотрела на своего спутника. Не хотела, чтобы тот снова прочитал ее как открытую книгу — увидел страх, смешанный с яростью и ненависть, смешанную с острой надрывной тоской.
Где-то за тонкими стенами лаяла служебная собака — резко, зло, учуяла чужака и не могла понять, почему ее не пускают внутрь. Голоса охраны и зэков доносились приглушенно, но отчетливо: кто-то матерился коротко и зло, кто-то ржал грубо, кто-то кашлял надсадно, будто легкие уже не справлялись с морозным воздухом и табачным дымом. Иногда слышался лязг металла — то ли ключи на поясе охранника, то ли наручники на чьих-то запястьях, то ли лязг открываемых решеток. Звуки эти проникали сквозь щели в дверях и окнах, сквозь тонкую фанеру перегородок, и от них комната казалась еще более хрупкой, еще более временной — тонкой скорлупой между миром свободы и миром, где свобода давно стала воспоминанием.
Снова раздался шорох ключей у двери и на женщину пахнуло морозом. Послышались шаги, голоса, но она сидела лицом к печи, даже не обернувшись. Знала, чувствовала всем телом, кто стоит за ее спиной, терпеливо ожидая, пока снимут наручники, не сводя с нее темных глаз. Но не оборачивалась.
— Анатолий Эдуардович, — голос сопровождающего офицера был спокойным, но твердым, — у вас есть час. Сами понимаете, больше не могу, рискую… На посту, конечно, мои ребята, безопасников мы малость отвлекли, но прошу вас…
— Я понимаю Карл Владимирович, — спокойно кивнул Лоскутов, — постараемся уложиться раньше.
— Алексей Эдуардович, — теперь офицер обращался к Ярову, так же спокойно, без негатива, — правила знаете. Надеюсь, неприятностей от вас ждать не надо?
— Нет, не надо, — ответил хриплый, знакомый голос. — Аптечка?
— Да, я принес, вот, — краем глаза Дана уловила движение — офицер что-то поставил на стол. Снова звякнули ключи — сняли наручники, снова пахнуло холодом — начальник колонии вышел из помещения, оставляя их наедине.
Минута полной тишины тянулась вечно. Дана чувствовала, как колотится сердце о ребра, прислушиваясь к любому шороху, но так и не поворачиваясь. Анатолий стоял у стола, сложив руки на груди и смотрел на брата, готовый в любой момент оказаться между ним и женщиной. Но и тот не шевелился, просто смотрел. На изящную тонкую шею, на прямую спину, на едва заметные серебряные волоски в рыжих волосах.
Дана медленно обернулась, посмотрев прямо в лицо. И закусила внутреннюю сторону щеки — так он изменился. По-прежнему высокий и широкоплечий, за два года он стал намного, намного худее. Щеки ввалились, сделав лицо по-настоящему страшным, под глазами залегли глубокие, тяжелые тени. Шрамы на лице и руках стали, как будто глубже, отчетливее. Только сами глаза остались прежними — в них еще горел огонь.