Закрыла глаза, не желая видеть никого из знакомых и партеров по бизнесу мужа. Они здесь не ради него и не ради нее, они здесь, слетелись как коршуны на то, что осталось от Марата Лодыгина — его наследства: крупной аграрной компании, недвижимости, счетов. Каждый из них счел своим долгом подойти к ней и заверить в своем участии — читай желании урвать кусок пожирнее. Ведь красавица-вдова с рыжими волосами и хрупкой фигурой казалась им не более чем временным препятствием, которое легко обойти с помощью юристов и интриг.
Дана хотела остаться одна. Упасть перед могилой на колени и плакать. Выплакать наконец всю накопившуюся боль, которая жгла изнутри как кислота, весь свой ужас, все одиночество, что навалилось на нее тяжелым бременем, разочарование в иллюзиях прошлого и страх перед будущим, где она, оставшаяся без опоры, должна была бороться за выживание в мире, полном волков в овечьих шкурах.
Она слышала их шепот за спиной, когда они один за другим уходили с кладбища, уезжали на поминки, но сама даже не шевельнулась. Пусть уйдут все, тогда и только тогда она сможет, наконец, выкричать свою боль. И пусть все они неодобрительно качают головой на ее отсутствие на поминках — ей все равно.
Где-то над головой прокричала степная птица, рассматривая с высоты кучку людей, выходящих из рощи кладбища. Дана продолжала упрямо стоять перед свежей могилой, глядя на фотографию Марата на кресте. И слез не было, была только пустота. Даже оставшись одна она не так и не могла вырвать из себя ни звука.
Медленно пошла к машине, не замечая как палящее южное июльское солнце жжет ее нежную кожу. Щеки и шея уже покраснели, покрываясь мелкими капельками пота, который она не чувствовала, лоб блестел, дыхание стало тяжелым, прерывистым, но все это оставалось где-то на периферии, как чужое тело, которое она тащила за собой. Ноги двигались сами, каблуки туфель проваливались в мягкую землю, платье липло к спине, но она ничего не замечала — только шла вперед, к машине, к спасению от этого места, где все кончилось.
Медленно подошла к автомобилю и вдруг навалилась на дверцу, пытаясь преодолеть накатившую слабость и головокружение.
А дальше….. дальше — пустота. И эта страшная комната с решетками на окнах. Ее распущенная прическа — длинные вьющиеся волосы разметались по кровати. Она задела рукой руку — кольца на пальце тоже не было, как и сережек в ушах. Ее платья — черного и дорогого — тоже не оказалось. Вместо этого она была переодета в серую футболку и спортивные серые брюки.
За дверью послышались шаги — тяжелые, уверенные, приближающиеся. Ключ звякнул в замке.
Дана вздрогнула всем телом, поджимая под себя босые ноги.
В комнату вошел высокий силуэт, едва различимый в скудном свете. Широкоплечий, мощный, он показался молодой женщине огромным. Она тяжело задышала, едва справляясь с паникой.
Мужчина щелкнул включателем, и свет лампы внезапно ударил по глазам, на секунду ослепив Дану. Она зажмурилась, справляя с головной болью и тошнотой, а после заставила себя открыть глаза.
На нее смотрело чудовище.
Не человек, а кошмар.
Женщина не удержалась — крик вырвался из горла сам собой, короткий, надрывный, полный животного ужаса; она сжалась на кровати, подтянув колени к груди, машинально отползая назад, пока спина не уперлась в холодную стену, а пружины жалобно заскрипели под ее весом. Огромный, отвратительно ужасный, он стоял неподвижно, заполняя собой все пространство комнаты, и свет лампы безжалостно высвечивал каждую деталь того, что когда-то было лицом.
Лицо человека было похоже на маску ужаса — шрамы, рубцы, ни одного сантиметра здоровой кожи. Один глаз был почти полностью закрыт: веко, сморщенное и укороченное, не могло подняться выше середины, превращая взгляд в вечный прищур, полный тьмы. Второй глаз — живой, серый, пронзительный — смотрел прямо на нее, и в нем не было ни жалости, ни злобы, только холодная, выжженная пустота.
Он не сделал ни шага вперед. Просто стоял, глядя на нее сверху вниз, и в этой неподвижности было что-то еще более пугающее, чем если бы он двинулся к ней.
Губы — тонкие, бледные, испещренные белесыми рубцами и оплавленными краями — едва шевелились, когда он заговорил, и голос вышел хриплым, надтреснутым, как будто горло тоже пострадало от того же пламени.
— Что, не нравлюсь?
Женщина едва могла дышать, не то чтобы говорить. Она зажала рот обеими руками, только с ужасом рассматривая незнакомца. Его руки, открытые простой, хоть и дорогой футболкой, бугрились мышцами, однако и их покрывала сеть отвратительного вида шрамов.