Лодыгин ждал в гостиной — в темной рубашке с расстегнутой верхней пуговицей, в руках бокал белого вина. Он окинул ее быстрым, одобрительным взглядом — от туфель до волос, задержавшись на вырезе платья и на губах.
— Видишь, — протянул он ей второй бокал, — не так уж все и страшно. Пойдем, поужинаем.
На плохо слушающихся ногах Алина двинулась за мужчиной, быстро осматривая его логово. Квартира была огромной — минимум 250 метров, двухуровневая, с антресолью и винтовой лестницей из черного металла и стекла. Первый этаж — открытое пространство: гостиная, столовая, кухня-остров из темного мрамора и стали. Все в том же холодном, выверенном модерне, что и его кабинет: минимум мебели, максимум воздуха. Диваны цвета графита, низкий столик из травертина, абстрактная картина на стене — огромная, темная, с единственным ярким красным мазком. Освещение — только точечные светильники и скрытая подсветка, создающая ощущение полумрака даже в семь вечера. Никаких фотографий, никаких личных вещей. Только дорогая техника, винотека на 300 бутылок за стеклом и вид на Москву-реку и огни Лужников через панорамные окна от пола до потолка.
На столе уже был накрыт ужин: устрицы на льду, севиче из тунца, салат с трюфелем, основное — филе миньон с соусом борделез и гарниром из спаржи. Все выглядело как в мишленовском ресторане, но без официантов — только они вдвоем.
Лодыгин отодвинул для нее стул.
— Садись, маленькая. И расслабься. Вечер только начинается.
Алина снова повиновалась, глядя широко раскрытыми глазами на все это великолепие, которое только сильнее подчеркивало ее положение.
— Алина, — позвал ее Марат, снова подливая вина, — мы всего лишь ужинаем. Я голоден после работы, а ты?
Девушка все так же молча кивнула. Она не хотела говорить — она хотела, чтобы все быстрее закончилось.
— Гордая, значит, — вздохнул мужчина. — Вот одно я не могу понять, Алина, почему просто нельзя расслабиться и насладиться хорошим вечером, тем более когда выбора у тебя просто нет?
— Потому что выбор здесь — ключевое, — не сдержалась она. — Я здесь, ем устриц по вашему приказу, в то время как моя мать проводит ночь в ИВС!
Марат не изменился в лице. Спокойно взял еще одну устрицу, поднес ко рту, проглотил. Только потом ответил — ровно, без повышения голоса.
— А могла и ты там ночь провести.
Он отложил раковину, вытер пальцы салфеткой.
— В этом, маленькая, и состоит прелесть наших отношений: ты — мне, я — тебе. Смирись, Алина. Этот мир так устроен — решения в нем принимают такие, как я, а такие, как ты — подчиняются. Ничего личного, девочка моя.
— А как же ваша семья? У вас сын, ваша женщина…. Неужели вам…
— Рот свой закрой, — внезапно приказал Марат. — Моя семья — не твоя забота. Хоть раз в ту сторону посмотришь, Алина, больше вообще смотреть не сможешь.
Девушка тут же замолчала.
Рука Марата скользнула по ее запястью. Провела вверх к локтю, к рукаву.
— Давай запомним сразу, маленькая, — уже мягче сказал он, — есть темы, трогать которые не надо. Моя жизнь, например. К тебе она отношения не имеет — ты лишь моя временная любовница, — он сжал ее запястье, как там, в кабинете. Встал, потянул за собой — медленно, но неотвратимо.
Алина поднялась на негнущихся ногах. Он подвел ее к окну — спиной к себе, лицом к городу. Его руки легли на ее плечи — тяжелые, теплые. Он наклонился, губы почти коснулись ее уха.
— За огорчение меня капризами, неприятными темами, непослушанием, ты будешь получать наказание, — прошептал он. — Соразмерное. И поверь, я умею делать так, чтобы ты запомнила надолго.
Рука скользнула по спине, расстегивая молнию. Горячие губы нашли ее шею. Девушка почувствовала, как по телу бегут мурашки то ли страха, то ли невольного удовольствия.
Марат усмехнулся — коротко, тихо и беззвучно. Он видел перед собой именно то, что ожидал: обыкновенную, но красивую, свежую, неиспорченную девчонку. Глупую, неотесанную, с этой детской гордостью в глазах и дрожью в пальцах. Все они сначала сопротивляются — делают вид, что неприступны, что у них есть принципы, что они выше этого. А потом… потом с охотой выполняют все, что он прикажет. Все до единого. Без исключений.
Он провел ладонями по ее бокам — вверх, к груди, обхватил, сжал ровно настолько, чтобы она почувствовала силу, но не боль. Бюстгальтер расстегнулся одним движением — ловким, привычным. Кружево упало следом за платьем. Алина инстинктивно дернулась, хотела прикрыться руками, но он мягко, но твердо перехватил ее запястья, отвел их назад, прижал к своим бедрам.