— Ты опять! Опять пахнешь ею!
Марат скрипнул зубами, крепко схватив женщину за запястье.
— Надя, я устал. Иди к себе или к Ване.
— Ты снова был с женщиной!
Марат смотрел на неё сверху вниз — спокойно, без злости, без жалости. Просто смотрел.
— Это не твоё дело.
— Мое! Мое! — крикнула она. — Я — мать твоего сына, я живу с тобой, я….
— Ты мне не жена, Надя, — холодно ответил он. — И у тебя нет права ни о чем у меня спрашивать. Мы с тобой это уже обсуждали.
— Я и не пойду за тебя! — в голосе прорезались истерические нотки. — Когда ты ее признаешь мертвой и сделаешь мне предложение, я не пойду за тебя!
Такое заявление заставило Марата едва не засмеяться в голос — глупость человеческая была неискоренима.
— Я завтра же уйду от тебя! — голосила Надежда. — Я не Дана, я не стану терпеть! Я заберу Ваню, и мы уедем домой!
Ее красивое личико исказилось в отвратительной гримасе. Марат чувствовал только горькое отвращение — тяжёлое, вязкое, как нефть. Не жалость. Не злость. Отвращение к этой слабости, к этой жалкой попытке шантажа, к тому, что она впервые посмела произнести имя Вани в качестве оружия.
Он шагнул вперёд — один шаг, и она невольно отступила, прижавшись спиной к косяку. Он наклонился чуть ближе — не угрожающе, но достаточно, чтобы она почувствовала его рост, его дыхание, его холод. Резко схватил ее за горло.
— Слушай меня внимательно, — прошипел ей прямо в ухо, и женщина захрипела от его хватки. — Ещё раз ты, курица, произнесёшь что-то подобное — хоть слово, хоть намёк, хоть всхлип про «я уйду с Ваней», — и тебя в моей жизни и в жизни сына больше не будет. Поняла?
Надя захрипела снова — попыталась кивнуть, но хватка не позволяла. Слёзы хлынули ещё сильнее, заливая его пальцы.
Марат продолжил — медленно, чеканя каждое слово, чтобы они врезались в мозг, как гвозди:
— Ты вылетишь из этого дома в том, в чём была. Без вещей. Без денег. Без машины. Без единой копейки с моих счетов. А возможно — и голой, потому что даже эти твои кружевные трусики, — он чуть сжал пальцы, заставив её задохнуться сильнее, — даже эту сорочку, даже шампунь в ванной — всё оплачиваю я. Всё. До последней нитки.
Его лицо стало ледяной маской — глаза сузились до щёлочек, губы вытянулись в тонкую линию, скулы проступили резко, как у хищника перед броском. Ни тени эмоций. Только холодный расчёт.
— Ты больше никогда не увидишь сына. Никогда не ступишь в этот дом. Никогда не позвонишь ему. Никогда не пришлёшь открытку на день рождения. Ты покатишься в свой жопоурюпинск — или куда там тебя понесёт, — и закончишь свои дни в местной общаге, ишача на четырёх работах. Уборщицей, кассиршей, официанткой и кем ещё придётся. Будешь мыть полы в подъездах. И каждый день будешь вспоминать, как могла жить здесь — в тепле, в безопасности, с сыном рядом. Но не смогла держать рот на замке. Поняла?
Он с силой тряхнул ее и отпустил.
Женщина сползла по стенке, хватаясь за горло, плача и пытаясь отдышаться.
Марат присел вдруг напротив нее и ласково погладил по щеке, взял за подбородок и заставил посмотреть на него.
— Ты правильно сказала, любимая, мы семья. Ты, я, Ванечка, — он изменил тон так внезапно, что в ее голове снова вспыхнули искорки надежды. — Ни одна плевательница для спермы, типа той, которую я трахал сегодня вечером, не способны этого изменить.
Провёл большим пальцем по её нижней губе — медленно, стирая след слюны и слёз.
— Но я мужчина, Надя, у меня есть свои потребности. Ты ведь не хочешь, чтобы я некоторые из них к тебе применил?
Она всхлипнула в его руках и поспешно кивнула, зная, о чем он говорит.
— Вот видишь…. Я берегу вас. Тебя, сына. И прошу в ответ только одного — спокойствия в этом доме. Как ты думаешь, ты на это способна?
И снова она быстро кивнула, принимая полностью правила его игры.
Марат встал и помог подняться ей.
— Завтра и послезавтра я буду дома, — сказал ровно, усаживая ее на кровать и подавая стакан воды. — Родная, попробуй дать мне немного отдыха.
Надя взяла стакан — руки тряслись так сильно, что вода выплеснулась на пальцы. Она сделала глоток — маленький, осторожный — и кивнула снова.
— Вот и умница, — он поцеловал ее в лоб. — Иди спать, милая.
Женщина послушалась без единого слова протеста.
Когда двери за ней захлопнулись, Лодыгин холодно усмехнулся — усмирять женщин он умел.