Дана молча мотала головой. Чудовищность его слови и обвинений не укладывалась в ее голове. Отзывалась болью от воспоминаний о прошлом, о ее жизни. О Марате.
Ее руки тряслись, она никак не могла унять эту дрожь.
— Ты знала, что твой муж — не «успешный аграрий». Знала, откуда реально текут деньги в твой бассейн и на твои счета. Знала про «проблемы с конкурентами», которые бесследно исчезали. Ты же журналистка, Дана. У тебя нюх должен был быть наметан на такое. Ты не могла не чувствовать вонь крови и подожженного бензина, которая шла от его дел. Но ты выбрала не чувствовать. Я прав? — резко спросил он.
Дана продолжала мотать головой.
— Отвечай, сука! — он схватил ее за горло. — Отвечай!
— Я… не знала…. — прохрипела она.
— Врешь, — с презрением бросил мужчина, но горло отпустил. — Врешь, шлюха. Или ты еще глупее, чем я думал. Дешевая блядь, которую может трахать любой, кто даст денег. И такой и будешь… я тебе это организую…
Дана едва сдерживала рвущиеся крики.
— Ты ответишь мне за все…. Тварь. За все. Ответишь и за мужа, и за себя. Я заберу у Лодыгина все, что он забрал у меня… деньги, бизнес… тебя. И начну с тебя, дрянь.
Он схватил ее за босые ноги и резко дернул на себя. Дана закричала, но удар по лицу — сухой и жесткий, заставил ее замолчать. Удар был не сильным — скорее пощечиной, чем кулаком, — но от него щека вспыхнула огнем, губа треснула, во рту появился металлический привкус крови, а слезы хлынули еще сильнее, смешиваясь с соплями и потом.
Она захлебнулась собственным криком, задохнулась в нем, тело обмякло на матрасе, а он стоял над ней, дыша тяжело, но ровно, глядя сверху вниз, как смотрят на вещь, которую только что решили сломать окончательно.
Он перевернул ее на живот и жестокие руки сорвали одежду. Женщина вдруг остро, отчетливо поняла, что сейчас будет и рванулась прочь. Но хозяйская рука схватила ее за шею, прижала к кровати не давая пошевелиться.
— Лежи смирно, шлюха, — прохрипело чудовище, — иначе не буду таким деликатным.
Его рука уже была между ее ног. Дана забилась в истерике, судорожно сжимая простыни руками, до крови прокусывая нижнюю губу, захрипела от того, что ее шею вдавили в матрас.
Он вошел одним рывком на полную глубину. Дана завыла, но намотанные на кулак волосы не дали ей ускользнуть.
И снова и снова.
Он двигался с деликатностью кабана во время течки — тяжелый, жадный, без ритма, без заботы о том, что под ним живое существо, а не просто плоть, которую можно использовать. Каждый толчок выдавливал из нее воздух, каждый раз заставлял тело содрогаться от новой волны боли и унижения. Она уже не пыталась вырваться — сил не осталось, только беззвучные крики, которые рвались из горла, но не выходили наружу, только хрипы и всхлипы, заглушенные матрасом и его дыханием над ухом.
Он не говорил ничего больше — только хрипел, рычал, иногда стонал низко, животно, когда удовольствие накатывало сильнее. Его пот капал ей на спину, смешиваясь с ее слезами, с кровью из прокушенной губы, с потом страха. Запах горелой кожи, антисептика, мужского тела и ее собственной крови заполнил камеру, стал единственным воздухом, которым она дышала.
Когда он наконец замер — тяжело дыша, содрогаясь, — и отпустил ее волосы, Дана не пошевелилась. Тело обмякло, как тряпичная кукла, которую использовали и бросили. Она лежала лицом вниз, щека прижата к мокрой от слез простыне, глаза открыты, но ничего не видящие. Кровь из губы стекала по подбородку, капала на матрас. Между ног жгло и ныло.
Он встал — медленно, тяжело, как будто тоже устал от того, что сделал. Одежда его шуршала, когда он поправлял штаны.
Она даже не пошевелилась, только всхлипнула, утыкаясь мокрым лицом в подушку.
— С этого дня, шлюха, я буду пользоваться тобой по своему усмотрению, — услышала над своим ухом жестокий голос. — Так, как решу сам.
Внезапно на обнаженную спину между лопаток легла его горячая, шершавая рука — почти ласково скользя по спине ниже, к ягодицам.
Дана застонала, когда его пальцы оказались между ними, раздвигая ягодицы.
— Радуйся, дрянь, что я не любитель, — прохрипел он, и в его голосе сквозила насмешливая жалость, от которой хотелось провалиться сквозь землю. — Но могу и передумать. Если решишь херовничать…
Палец надавил — сильно, настойчиво, туда, где никто никогда не был, где даже мысль об этом вызывала тошноту и ужас. Дане показалось, что ее выворачивают наизнанку: тело содрогнулось, мышцы судорожно сжались, пытаясь оттолкнуть вторжение, но это только усилило неприятные ощущения, превратив ее в ослепляющую вспышку. Она сильнее уткнулась лицом в подушку — мокрую от слез, крови и пота, — вдыхая собственный страх, собственное отчаяние, чтобы заглушить крик, который рвался из горла.