— Меня будут искать… — слова вырвались сами собой, глухие, жалкие, последние осколки сопротивления, которые она еще могла собрать в кулак. Голос дрожал, ломался, едва пробивался сквозь ткань подушки.
Чудовище рассмеялось — откровенно, низко, с хриплым удовольствием, от которого по коже побежали волны озноба.
— Кто? — переспросил он, и в этом одном слове было столько презрения, что Дана почувствовала себя еще меньше, еще ничтожнее. Он снова переместил руку на спину — теперь поглаживая поясницу круговыми движениями, будто успокаивал ребенка после кошмара. — Разве у тебя остался хоть кто-то, кому ты дорога? Ты сирота, твои родственники давно махнули на тебя рукой, глупая курица. Марат не любил, когда они приезжали к вам, помнишь? Тетка из глухой станицы… где она и где он — гордость края, хозяин полей и миллионов. Ты даже не звонила ей в последние годы, правда? А коллеги… ты хоть об одном из них вспомнила за эти четыре года?
Он провел пальцем по старому шраму на лопатке — тонкому, белесому, едва заметному, если не знать, где искать. Шраму, который Марат так любил целовать — медленно, благоговейно, шепча, что это его метка на ней, его собственность навсегда. Теперь этот шрам горел под чужими пальцами, как клеймо.
— Когда тебе позвонила твоя приятельница с радио, что ты ей ответила? — продолжал он тихо, наклоняясь ближе. — Помнишь? «Извини, занята, потом перезвоню». И не перезвонила. За четыре года, глупышка, ты растеряла всех друзей, всех знакомых. Вот она, — он внезапно коснулся губами того же шрама, его язык лизнул белесую кожу, оставив влажный, горячий след, — цена твоей комфортной, безоблачной жизни, Дана. Цена, которую ты платила, став красивой декорацией для Марата.
Женщина глухо плакала.
— Брось, Дана. Ты же так привыкла играть роль идеальной жены и женщины. А правила игры — не замечать. Не замечать соперниц, не замечать, как твои бывшие коллеги-журналисты один за другим закрывают расследования в его сторону. Ничего для тебя не изменилось. Почти. Та же игра, но теперь — для меня. Идеальная женщина и подстилка. Будешь слушаться, делать, что велят — будет терпимо. Ты теперь его наследница, а я — твой царь и бог. Твоя задача прежняя — делать, как прикажу. Подписывать документы, раздвигать ноги.
— Зачем….
— Как ты могла заметить, — мужчина прилег рядом с ней и снова положил руку на спину, — у меня некоторая проблема. С женщинами в том числе. А мне всего-то 40 лет. Если тебя трахал Марат, могу и я. Ведь ты всего лишь красивая шлюха.
Поцеловал ее в шею и вышел прочь.
4
2011 г.
От стука в двери Дана вздрогнула всем телом, возвращаясь в реальность. На пороге стояла молодая девушка, лет 20–25 может быть. Невысокая, тоненькая как былинка, с задорно вздернутым носиком и смешливыми светло-карими глазами, с волосами цвета пшеницы и россыпью веснушек на щеках она выглядела совсем юной.
— Привет, — голос легкий, чуть хрипловатый, как будто она только что бежала или смеялась. Девушка не спрашивая разрешения прошла внутрь, присела на самый краешек кровати, поджала под себя одну ногу в потертых кедах. — Ну как ты? Живая хоть?
Дана рассматривала незнакомку. Впрочем, совсем незнакомкой та не была — женщина отчетливо помнила как тонкая, узкая ладонь обхватила ее запястье в воде и с неожиданной силой тащила вверх, к берегу, к спасению.
— Больно говорить, да? — девушка легко покачала головой, словно сама отвечала на свой вопрос. Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутую занавеску, зацепился за ее волосы и на мгновение окружил лицо мягким, ангельским ореолом. — Ты двое суток горела в жару… металась, что-то кричала про воду и про… про «хватит». Твой… — она на секунду замялась, подбирая слово, — …хм, сосед, что ли? Он очень переживал. Почти не отходил. Сидел вот тут, — она похлопала ладонью по покрывалу рядом с собой, — держал тебя за руку, когда ты начинала задыхаться. Я видела.... когда гуляла...
Постоялец…
Черт…
Дана совсем забыла о нем. Там, на берегу она больше не могла жить. Смотрела на волны и вдруг поняла, что не может так больше. Каждый день, из года в год, от часа к часу, каждую минуту сознавать, что вся ее жизнь — ложь. Что никогда ничего не изменится, и что она вынуждена будет засыпать и просыпаться, осознавая, что всего лишь вещь, предмет, который продали, предали, разбили и выбросили за ненадобностью.