— Звучит как приговор…. — пробормотала женщина, включая диктофон.
Это был странный разговор — почти как танец с огнем, где каждый шаг мог стать последним.
Дана задавала вопросы ответы на которые уже знала. И настоящие и то, что скажет Марат. Она действительно не стала сдерживать свой натиск — но интересовали ее не ответы, а реакции. Чуть нахмуренные брови, или расслабленность или легкое недовольство в ответе — не все Марату нравилось, но он отвечал, сдерживая обещание. Она и сама не заметила, как втянулась в эту игру, ощущая и восхищение и злость одновременно — Марат был мастером, умным и интересным. Тем, в кого влюбилась Дана Романова, пораженная его интеллектом и волей. Иногда их разговор выходил за рамки интервью, и Марат четко давал понять, что не для записи. Но все равно отвечал, очаровывая своей силой.
И Дана вдруг поняла — где-то между вопросом о субсидиях на технику и ответом о «новых горизонтах экспорта» — что выполнит все данные ему обещания. То, что не под запись, не уйдет ни в одно издание. Ни в «Московский вестник», ни в закрытые чаты коллег, ни в материалы для Анатолия и Ярова.
Останется ей одной.
Как напоминание о том, где заключалась ее слабость по отношению к этому мужчине.
Она подняла глаза и снова столкнулась с его взглядом. Оценивающим, пронзительным, пробирающим до костей. Ласкающим.
От которого дрожь прошла по позвоночнику и скрутилась узлом где-то внизу живота.
Он не улыбался, не флиртовал, в его взгляде была легкая усталость, но он… держал ее. Не словами, не жестом, а именно этим взглядом — долгим, медленным, как будто он не просто смотрел, а пробовал ее на вкус.
Внезапный телефонный звонок прервал этот обмен взглядами. Дану словно выдернуло из воды, из тягучего болота, в которое затягивал ее Марат.
Тот же, бросив быстрый взгляд на экран нахмурился.
— Прошу прощения, Алена, это срочно.
Женщина лишь кивнула, поднимаясь. Но остановилась, когда он жестом велел подождать — коротким, резким движением ладони, не терпящим возражений.
— Да, Паш, — голос Марата мгновенно стал жестким и деловым, как будто кто-то щелкнул переключателем. — Что-то срочное?
Дана мгновенно поняла, что звонит Самбуров. И судя по тому, как изменилось лицо Марата, случилось нечто из ряда вон.
Лицо Лодыгина сначала покраснело, после — побелело, губы сжались в тонкую полоску, и судя по всему он едва сдерживал мат. Глаза стали не просто холодными, они стали мертвыми.
Дана едва не отшатнулась. Она уже видела у него такое лицо — пять лет назад, глядя то на мужа, то на черную дыру оружия у него в руке. Сердце застучало настолько сильно, что она едва не слышала его стук.
— Задержать, — только и приказал Марат. — Скоро буду, — он нажал отбой и посмотрел на женщину. — Интервью придется прервать, Алена Богдановна, — на ходу, сквозь зубы процедил он. — Свяжитесь с моим пресс-секретарем, — лед в голосе мог заморозить даже пламя.
И не говоря больше ни слова выскочил из кабинета.
Дане ничего не оставалось кроме как выйти следом за ним, гадая, что могло настолько вызверить Лодыгина.
11
Сука! Тварь! Ублюдочная тварь!
Марат вылетел на паркинг перед офисом и сам вскочил за руль, оттолкнув водителя. Надавил по газам — до упора. Вылетел на забитые улицы Москвы, не включая поворотники, не глядя в зеркала. Красный свет? Плевать. Пешеходы? Пусть бегут. Пробка на Садовом? Он вильнул в соседний ряд, подрезав кого-то так близко, что услышал визг тормозов и мат через открытое окно. Перед глазами расстилалась красная пелена злобы и ярости — густая, липкая, как кровь.
Руки сжимали руль, а он представлял как сожмет хрупкую тонкую шею женщины, как хрустнут под его пальцами нежные позвонки, почти слышал этот звук, а оказалось — хрустят его зубы, сжатые до спазма.
Выскочил на шоссе и помчался к точке, указанной начальником службы безопасности, молясь, чтобы его люди добрались до суки раньше, чем он сам — иначе он ее просто убьет.
Женщина прижала к себе малыша, утыкаясь носом в шелковистые светлые волосенки. Мальчик пах детским шампунем и чем-то совершенно нежным, как могут пахнуть только дети. Он испуганно прижался к матери, не очень понимая, что происходит.
Она пришла к нему в комнату, выгнав няньку и сказала шепотом, что им нужно уезжать. Куда? Зачем? Мама ничего не сказала. Только глаза у нее были красные и заплаканные, и пахло от нее неприятно. Горько и кисло.
Но это была мама. Его мама, которую он любил. Которой доверял. Поэтому он не стал возражать, не стал спрашивать про папу, его он побаивался.