– Возьми, старуша-колдуша, мои сережки, проси еще что хочешь, только скажи, отчего меня счастье обходит, как мне от несчастья избавиться?
Взяла старуша-колдуша сережки и спрятала их среди своего добра. Сорвала с Дашиной косы длинный шелковый волос, спалила в огне и сказала:
– Ходит человек мимо своего счастья и не видит его. Редко бывает, когда счастье при нем находится. Чаще там оно и есть, где никто не догадается. А в нашем лесном краю счастье часто в деревьях спрятано. Так уж издревле повелось, что защиты и правды больше искать негде.
Взяла она рогатую палочку, перевязала ее от рожка к рожку свободно вторым шелковым волосом из Дашиной косы, и пошла по лесу. Идет, палочку рогатую перед собой держит, между деревьями ею поводит. И Даша не отстает, за ней поспешает.
Вышли к реке, пошли вдоль берега. Долго шли – и вдруг у липки, что на склоне над рекой росла, палочка вокруг себя два раза повернулась, рожками крутанула, волос между ними как струнка натянулся.
– Вот здесь твое счастье, Даша, – сказала старуша-колдуша, – ну-ка посмотри на него повнимательнее.
Пригляделась Даша к липке, оглянулась вокруг – узнала ее. Вспомнила, что прошлым летом была эта липка зеленой и стройной. Хоть и небольшая, а цвела уже душистыми цветами. А сейчас и не узнать ее. На других деревьях уж листики разворачиваются, а на липке еле-еле сухие почки видны. Кора на стволе треснула, посохла, красные муравьи так по нему и снуют, соки из дерева пьют. И земли береговой пласт отвалился, корни у липки обнажились и торчат, бедные, словно жалобно руки протягивают.
Посмотрела на это Даша, совсем горько ей стало. Бросилась она корни землей присыпать, муравьев с деревца смахивать.
– Если возродится дерево, силы прежние к нему вернутся, так и ты счастье обретешь, успокоишься. Засохнет, умрет – и ты на этом свете долго не задержишься. Так уж вы с ним связаны. Хочешь, верь моим словам, хочешь – нет, а больше я тебе помочь ничем не могу, – сказала напоследок старуша-колдуша, привязала третий волос из Дашиной косы на веточку липы и пошла прочь.
Принялась с той поры Даша свое счастье обихаживать. И удобряла свое деревце, и поливала, каждый часок свободный на берегу сидела, даже песни своей липке пела. Много сил тратила, только все даром. Вроде и растет деревце, не умирает, да все какое-то вялое и больное. И нет у него сил со своим недугом справиться. Словно как изнутри оно подломлено. Да и сама Даша такая же – жизнь обидная совсем все силы душевные из нее вытравила.
Набралась однажды Даша смелости – не могла уж больше неизвестностью мучиться! – и спросила у Данилки:
– Ответь мне, Данилушка, солнце мое красное, когда ты поведешь меня венчаться в божий храм и перед всеми людьми назовешь своею женой, чтоб уж и я среди всех честная и равная была? Неужели ты не видишь, сокол мой ясный, как неспокойно, как тягостно я живу? Да и любишь ли ты меня, Данилушка?
Нахмурился тут Данилка, не по нраву были ему такие разговоры.
– Разве плохо, моя Даша, я к тебе отношусь? – отвечал. – Разве можешь ты на что пожаловаться? А жениться на тебе…
Затаила Даша в надежде дыхание. Как птица в силке, забилось ее сердце.
– …не хочу и не могу я ни сейчас, ни потом. Ты должна об этом знать, Даша.
Удержала Даша горькие слезы, сжала внутри себя рыдания и пошла на барский двор коров убирать.
«Зачем же я тогда тебе нужна, милый мой?!» – хотелось ей крикнуть Данилке.
Да только уехал он, красиво подбоченясь, с барином в поля на дрожках.
Сорвало тут Дашу с места, кинулась она бежать – по лугу, вдоль околицы, к реке. И, глаз не закрывая, бросилась с обрыва в воду, солнцем заходящим в червонное золото окрашенную.
Не будет она больше жить в несчастье, позоре и обиде, пусть скроет ее темнота и холод, пусть примет другая жизнь, раз эта не задалась, а бог простит!
Сомкнулась над Дашей вода, на дно потянуло, а ноги водорослями переплелись, да так, что и не распутать. Ударилась она о донные камни, вверх ее вытолкнуло, в прибрежную осоку – то река Дашу к себе прибрала. Видно, не отпускала ее жизнь с этого света. А ноги, что водоросли оплели, обратились русалочьим хвостом, плеснула им по воде Даша, нырнула и поплыла в водных глубинах среди речных жителей.
Так и стала она жить в реке, узнала каждый ее изгиб, каждый омут и все излучины. Кусты прибрежные, что к самой воде гнулись, днем от людей ее скрывали, камышовые заросли ночью приют давали. Слышала Даша, что звали ее долго, по имени окликали, с баграми мертвое тело в реке искали… Горевала она о родимой семье, но ничего уж поделать не могла, таилась под корягами, по затонам, ряской подернутым, и никому не отзывалась.
А когда всходила ночью луна, качалась Даша в серебряном блеске воды, и слезы катились из ее русалочьих глаз. Ждала Даша, надеялась, что печалится о ней Данилка, что придет он на берег реки и позовет ее.
– Если будет он меня звать, имя мое в темную воду кричать, – шептала Даша кувшинкам, – выйду я к нему, брошусь на шею и прощу его. Буду с ним жить, как он захочет. И ничего мне больше не нужно будет, не побоюсь ни людских оглядок, ни обид, лишь бы быть ему милой!
И довелось его увидеть Даше два раза. Шел Данилка по берегу один-одинешенек. А печальный ли он, веселый, того Даша не разглядела.
В другой раз подплыла она к нему, у воды сидевшему, молча в рябь глядевшему, крикнуть хотела: «Здесь я, Данилка! Милый мой, позови только, и выйду к тебе!» Да про свой русалочий хвост вспомнила, нырнула поспешно в глубокий омут. Тут и Данилку позвали – девушка незнакомая к нему спешила. Поднялся Данилка, зашагал ей навстречу. И больше у реки не показывался.
Долго смотрела из воды Даша ему вслед. Болью и обидой остался он в ее сердце, куда же от этого денешься?..
Приплывала Даша к тому берегу, где липка ее счастья росла. Жухли на липке листики, сохли ветки. В жаркие дни плескала Даша на нее водой, хвостом по волне била, горстями воду черпала.
Пас стадо на берегу реки маленький пастушок Вася. Братцем родным он был Дашиным. Углядел Вася тонкое деревце, захотел из него себе хлыстик сделать. Наклонился он, чтобы срезать ствол, и взмолилась тут Даша из воды:
– Васенька, погоди, не губи деревце!
Остановился Вася – голос родной сестрицы ему из реки послышался. Испугался он, убежал подальше. Да с тех пор и пошел слух по всему краю, что в реке русалка живет. Безлунными ночами ходили девушки песнями из воды ее выманивать, дети ковриги ей под берег клали. Да только никому Даша на глаза не показывалась, с сетями шалила – рыб вытаскивала, а в какие, наоборот, целые стаи нагоняла. На мелководье рано утром, когда теплый розовый пар стоит над водой, густой, как кисель, – хоть ножом его режь, хохотала и плескалась, вечером выпью кричала, летние хороводы разгоняла.
А в праздник Ивана Купалы, когда девушки, загадав желания, венки свои в воду покидали, себя не помня, по реке металась, чтоб ни один венок ко дну не пошел, чтобы в жизни всем повезло. И даже венок из васильков и ромашек, что та незнакомая девушка на Данилку загадала (все тайны теперь Даше-русалке ведомы были!), тоже придержала на плаву – пусть уж плывет, не тонет.
И долго смотрела, как парни и девушки через костры прыгают. Пламя в блестящих глазах ее играло, в масляной воде отражалось. Ни о чем Даша теперь не думала, ни на что не загадывала, ни о чем не печалилась. Покой ей дала русалочья жизнь…»