Дарио молча слушал сестру, сжимая кулаки, лицо его было холодным, глаза горели красным пламенем ярости. «Ты не понимаешь… Элину уже не вернуть», — сказал он тихо, но каждое слово отрезвляло, как удар.
Виктория сделала шаг к нему, пытаясь хоть как-то объясниться, но Дарио отвёл взгляд. Сердце его было разорвано, гнев смешался с болью, и вдруг в его сознании промелькнула мысль: «А может… всё-таки получится вернуть её?»
И уже через мгновение он сделал решительный шаг. Дарио достал из кармана маленький пергамент и аккуратно написал знак вызова. Он знал, что только одна — самая могущественная ведьма во всём мире, Шейла Бьянки — сможет помочь.
Дарио сделал знак, и воздух вокруг него затрепетал. В комнате вдруг потемнело, и перед ним, словно из самой тени, появилась Шейла Бьянки. Высокая, с длинными тёмными волосами, глаза её светились холодным, но притягательным светом, словно она видела всё сразу.
— Я пришла, — произнесла она тихо, но её голос эхом разнесся по комнате.
Дарио не медлил: — Шейла… я сделаю для тебя всё, что угодно! Только верни мне Элину!
Ведьма хмыкнула, глаза её сверкнули колкостью:
— Я не слуга людей. Ведьмы служат природе. Если человек умер — значит, умер. Элину вернуть невозможно.
Дарио сжал кулаки, гнев смешивался с болью, глаза горели огнём. Он едва сдерживал крик отчаяния.
Но вдруг Шейла замерла. Её взгляд потускнел, как будто она увидела что-то далеко, за пределами этого мира. Дыхание замерло. В комнате воцарилась тишина.
— Подожди… — прошептала она наконец. — Душа Элины… ещё вернётся на Землю. Не через десятилетия и не через столетия… но очень скоро. Ещё очень, очень скоро.
Дарио замер, сердце забилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Он глотнул, и впервые за долгие часы почувствовал крошечную искру надежды.
Андреа, который находился в комнате неподалёку, тоже услышал её слова. Он глубоко вдохнул, чувство облегчения пронзило его, словно тяжелый камень спал с груди. «Она вернётся…» — подумал он. «Я буду ждать столько, сколько нужно».
Глава 8
Наша время
Дарио встал у доски, и, пока он рассказывал, ему будто кто-то невидимый подсказывал , как нужно держать внимание у студентов аудитории. Он говорил просто — не шаблоном лекции, а как будто рассказывал историю человеку напротив; в его голосе были и факты, и маленькие живые детали, которые заставляли время оживать. Я слушала и чувствовала, как слова складываются в картины: XIV век, итальянские улочки, смрадные рынки и свечи в залах, где решались судьбы.
Он не читал конспект — он говорил. Иногда улыбался, иногда делать паузу, чтобы дать нам представить то, о чём говорил. Мне нравилось, что он не прячет терпкость истории за тяжёлыми терминами; он делает прошлое близким, почти осязаемым. Внезапно подумала: нет, это не просто талант — в нём что-то вековое, как будто он собрал в себе слишком много времени. Конечно, это только ощущение, но оно цепляло.
Диалог в аудитории был лёгким: студенты задавали вопросы, он отвечал, добавляя одну-две детали, которые вдруг меняли смысл всего рассказа. Иногда он цитировал старинные письма, иногда рассказывал бытовую мелочь, которая делала эпоху живой: «На городских ярмарках XIV века дети прятали под мантии протухшие яблоки, чтобы потом менять их на сладости», — и смех по рядам раздавался тихий, облегчённый.
Я записывала кое-что в блокнот, но больше просто слушала — пыталась впитать тон, манеру, этот неторопливый ритм. Рядом Миналея шепнула: «Он такой… невероятный» — и я кивнула. Нико слегка улыбнулся, кончик ручки между пальцев теребил мягкий шариковый крестик на цепочке. Всё это было по-домашнему, хотя и новое.
Когда он говорил о чём-то, что касалось нашего города и его истории, у меня возникало странное ощущение причастности: будто улицы, по которым я езжу на машине, уже хранили чьи-то старые шаги. Дарио рассказывал не только даты — он подмечал запахи и мелочи, делал акцент на мелких человеческих решениях, которые в итоге перевернули судьбы. Это делало лекцию не списком фактов, а историей людей.
Время от времени я ловила взгляд Андреа: он сидел чуть впереди, направив на аудиторию свой ровный взгляд; в нём было спокойствие, как будто он слушал не первую лекцию, а что-то важнее. Его лицо спокойно, но внимательное — и когда Андреа смотрел, я вдруг ощущала, будто он видит не только преподавателя, но и людей вокруг, включая меня. Я смутилась и снова перевела взгляд на Дарио.
Лекция перетекала гладко: Дарио рассказывал о политических ходах, затем о маленькой лавочке ремесленника, затем — о любви, которая привела к заговору. Он умел связать вещи, которые на первый взгляд не связаны: экономику и мифы, законы и песни. И чем больше он говорил, тем чаще мне попадалось ощущение: этому человеку недостаточно «обычной» академической жизни — в нём слышалась память слишком большого времени. Я улыбнулась сама себе: глупые мысли, — и всё же это чувство помогало слушать внимательнее.