Все это Стефан придумал в августе, а в сентябре, когда между упругими золотыми яблоками стала проливаться золотистая листва, уселся писать сцену за сценой. Здесь требовалось очень точное, психологически выверенное слово, оперенное высокой поэзией, и Стеф боялся одного — чтобы вдохновение не унесло его на своей волне в философские красоты и размышлизмы, такое с ним уже случалось, и редактор издательства, в котором вышли две его книги, вымарывала у него целые главы.
— Смотри, не впади в сентиментальность, — предупредила его Стася.
— Сам знаю, — буркнул Стефан.
Он часами сидел на веранде, исписывая лист за листом своим бисерным почерком отличника, каковым он и был в действительности, почитывая для художественного аппетита то Кафку, то Бодлера, стараясь перенять от них прозрачность ультрамарина, разлитую в осеннем воздухе. А Стася в своей спальне-светелке, в мешковине с бретельками, служившей ей сарафаном, перепечатывала рукопись Стефа на машинке, время от времени выходя на веранду и подсаживаясь к осени вплотную.
Брат и сестра чувствовали себя совершенно счастливыми, настолько счастливыми, что забывали поесть в течение дня и, вспомнив об этом вечером, накрывали на веранде столик.
Николай Витольдович уехал в Бостон читать лекции тамошним студентам, и никто не мешал Стефу и Стасе вести рассеянный образ жизни: вставать когда вздумается, ложиться когда захочется.
Что касается Марианны, она никогда никому не мешала, однако заметила, что Стася в последнее время слишком много времени просиживает на веранде, с мечтательным выражением лица следя за плавным полетом листвы.
В разгар сентября, примерно на сороковой выбеленной странице Стефанова повествования, в особняке появился Чон.
Стеф и Стася, сидя на веранде, слышали, как залаяла Терра, бегавшая по саду, затем ее лай сделался менее сварливым, словно кто-то с ней за заборчиком, отделяющим сад от главного входа, вел переговоры; вскоре послышался голос Марианны. Терра снова замелькала среди кустарников, а через какое-то время со стороны главного входа послышался стук молотка.
Брат и сестра переглянулись — и спустились вниз.
Чон, вооружившись инструментами, которые ему бодро вынесла из сарая Марианна, подправлял прогнившее Террино крыльцо, прилаживая новые доски, орудуя поочередно то рубанком, то молотком, то пилой, то топориком, — да так ловко, сноровисто, что Стася подивилась.
Она была удивлена его появлением больше, чем обрадована.
Ведь расстались они после той встречи без всякого намека на будущую: Чон в гости не стал напрашиваться, и даже проводить Стасю предоставил Роде, и ее не пригласил к себе, хотя бы просто из вежливости. И Стася почувствовала себя оскорбленной, решив выбросить из головы этого странного человека, так вначале к ней расположившегося, а потом изобразившего полное к ней равнодушие.
Он явился в ее дом, как будто ничего не зная о запрете ее строгого отца, а может, Родя и в самом деле ничего Чону об этом не говорил. Или же он решил не принимать этот запрет на свой счет.
— Нет, я не просил у Родиона твой адрес! — в ответ на ее вопрос сказал Чон.
— Как же ты нашел меня? — недоумевала Стася.
— Ты сама сказала, что, когда облетают листья, из окошка твоей мастерской виднеется затылок бюста вождя в исполнении Вучетича. Я и сориентировался по затылку…
Стася беспомощно оглянулась на Марианну, всегда выполнявшую роль добросовестного стража, но нянька, растаявшая при виде работающего мужчины, наконец-то починившего что-то в их доме, где никто ничего не ремонтировал и все держалось на честном слове, умиленно поглядывала на Чона.
Даже Терра, услышав, что брат и сестра спустились вниз, примчалась к своему заборчику, положила на крыльцо передние лапы, одобрительно повизгивала, также довольная Чоном.
— Пойдем в дом, — бросив взгляд в сторону Марианны, сказала Стася. — Мы тебя чаем напоим…
Она в общем-то не знала, как следует вести себя с ним.
— Пока не закончу, не пойду, — отозвался Чон. — Браток, помоги мне малость, — сказал он Стефану.
Растерявшись, неумеха Стеф взялся своими изнеженными литературным трудом руками за доску, а Стася с Марианной отправились накрывать стол к чаю.