— Значит, тебе уже за пятьдесят? — спросила Стася.
— Поговорим о цветах, — молвил Переверзев. — Я тебе все сейчас представлю! Вот эта «гулбахор» из семейства древних дамасских роз, с махровыми соцветиями, эта — с ярко-розовыми — «тина-тин» из семейства центнофольных роз… «Де катр сезон» — чайная, или индийская, роза, цветет с начала июля до самых заморозков…
— А эти, похожие на дуэт Иоланты и Водемона?
— Это кусты «галлики», французских роз, белые, розовые, красные… «Мадам коше» — очень нежная дама из Прованса, ее обязательно укрывают на зиму… Кстати, в вашем саду поработал человек, знакомый с моим творчеством, — я первый в нашей стране догадался использовать розу «рулетти» как бордюрный материал… Если позволишь, на следующий год я посажу для тебя белоснежную «фрау карлу друшки», которая, правда, не пахнет, но хороша, как Элен Безухова при венчании… Еще посадил бы серебристо-жемчужную «дебору бесс», бронзовую «изабел», сливочно-абрикосовую «офелию», карминного «везивиуса»… Да, я бы ужасно хотел создать для тебя такой сад…
— Какой? — заинтересовалась Стася.
— Чтобы при взгляде на него у самого черствого человека на глазах выступали слезы.
— А еще какой? — поддразнивала Стася.
— Чтобы самый скупой на свете человек, побывав в нем, развязал свою мошну и раздал бы деньги нищим…
— Замечательно! А еще какой?
— Чтобы, когда ты вышла утром на веранду, тебе казалось, что сновидение твое не кончилось…
Стася, до этого времени слушавшая Павла с открытым ртом, вдруг как будто спохватилась, отвела от него глаза и страшно покраснела.
Павел понял, почему она так смутилась.
— Я не собираюсь говорить тебе о своих чувствах, — пожал он плечами. — Я только описываю сад.
— Эй, вы там! — окликнул их с веранды Стефан. — Сигаретой не угостишь, Павлик?
— Однако странно, — пробормотал Переверзев, извлекая сигарету из пачки, — Чон гораздо моложе меня, однако его все величают Павлом, а меня, старика, Павликом… Лови свою сигарету, Стеф! Что ты во двор носа не показываешь?
— Стеф взял заказ от издательства на роман о каком-то из Рюриковичей. Пытается занять себя, пока Зара на гастролях…
— А когда она вернется? — закуривая, поинтересовался Переверзев.
— Право, не знаю. Стеф тоже не в курсе.
— А когда Чон вернется из Германии?
— Тоже не знаю. Пишет, выставка Ибрагима произвела там впечатление… Он очень много делает для своего покойного друга… Может, потом во Францию выставку повезет, не знаю.
— Ты, наверное, очень скучаешь? — покосившись на нее, спросил Переверзев.
— Скучаю, наверное. Но в голове у меня все время крутится идея одной картины…
Глава 22
Годовое колесо
Переверзеву было ясно, что Стася не просто так проводит все свои утра и вечера в саду: она готовится к какой-то большой работе, не иначе.
Сначала на ее втором этаже стали появляться рисунки очередной модели, прикрепленные булавками к планшету, оклеенному белым листом бумаги: фрагменты растения или оно само целиком. Зарисовки делались когда карандашом, когда пером и тушью, когда акварелью. Укрупненный лист или головка цветка в разных поворотах с лицевой и тыльной стороны, в профиль, сверху. Иногда планшет с моделью отсутствовал, рисунок делался по памяти.
Павел Переверзев ломал голову, как из этих разноязыких, разностилевых растений можно составить букет. Изысканные садовые цветы и сорняки… Хор из частушечников и сопрано. Что же задумала Стася?
— Увидишь, — хитро улыбалась Стася.
Цветы были разные, но кое-что было в них общее — поза растений, жертвенный наклон цветка или бутона; они располагались по касательной какой-то неведомой окружности, под одним, строго вычисленным углом, некоторые из них как будто обвивали стеблями обруч.
Павел сам, случалось, прикалывал к Стасиному планшету георгины «звездопад» с острыми трубочкообразными лепестками, наивные с лепестками-ладошками «веселые ребята», свежий растрепанный цикорий, но делал это как бог на душу положит, без учета нужного Стасе угла.
Стопка рисунков множилась, Павел без устали рассматривал ее, сидя в плетеном кресле на веранде рядом с неутомимым трудягой Стефом, — все цветы были куда-то устремлены, за край бумаги, за предел искусства и его законов, как плывущие по реке в ночь на Ивана Купалу.
Лилия, кувшинка (Павел сам лазил за ней в соседский пруд, рядом с которым днями достраивал новым хозяевам летнюю кухню), одуванчики, хризантемы, лютик, маргаритки, маки, анютины глазки, бархотка, пастушья сумка, резеда, лимонник, орхидея, жимолость, — нет, это не составится в букет.