– Почему вы ему поверили?
– Его слова во многом совпадали с моими мыслями… – призналась стриптизерша. – Он показался мне провидцем. И потом… в кабинете Оленина я увидела маленькое фото в рамочке… Это была Ида! Я узнала ее!
Лавров и Глория снова переглянулись. В стеклянном шкафу, где доктор хранил книги и папки с научными разработками, действительно стоял снимок в рамочке. Вернее, репродукция с довольно известной фотографии Иды Рубинштейн.
Когда Лавров, прикидываясь пациентом, осматривался в кабинете психоаналитика, то заметил этот снимок, но принял его за изображение какой-то медицинской дамы. В кабинете Оленина было много портретов, больших и маленьких. Светила психиатрии, писатели, среди которых он узнал лишь Достоевского.
– Карташин посоветовал вам рассказать доктору о своих бредовых видениях? – донесся до него вопрос Глории, обращенный к Халиловой.
– Да… и по мере того, как я это делала… я читала на его лице…
У нее перехватило дыхание, и она потянулась за стаканом с водой. Несколько глотков привели ее в чувство.
– Я читала на его лице те же переживания! – выпалила стриптизерша. – Мы как будто варились в одном котле… Он слушал меня не как врач…
– А как истинный участник событий? – подсказала Глория.
– Вы правильно поняли… Сеансы превратились в откровения, где мы оба заново окунались в прошлое. Чужое прошлое! Понимаете?
– Чужое ли?.. – едва слышно обронила Глория.
– Что?
– Это я так, обмолвилась. Вы продолжайте, Таисия.
Собственное имя не произвело ровно никакого впечатления на Халилову, будто относилось не к ней, а к кому-то другому. Она потупилась и молча крутила поясок от халата.
Разорванный тюрбан валялся на полу, но хозяйка не поднимала его. Ее перестали занимать и застежки, которые Лавров предусмотрительно спрятал в карман. Изъятые без положенной в таких случаях процедуры, они потеряли значение для официального следствия. Но еще могли сыграть свою роль в этой неоконченной драме.
Глория настаивала на том, что история имеет продолжение, и Лавров вынужден был признать ее правоту.
– Айгюль, что вы должны были сделать вчера в подвале? – обратился он к стриптизерше. – Убить Оленина?
– Нет! Нет… что вы! Визирь приказал мне заманить его на то место, где было спрятано тело… Он сам показал мне, куда идти, – прошептала та, чувствуя себя отступницей. – Я ужасно боялась… но не посмела ему перечить…
Лавров вспомнил смазанные петли на двери во вторую половину подвала. Женщина вряд ли способна позаботиться о технической стороне дела. Тут явно прослеживается рука мужчины.
Либо Халилова говорит правду, либо они с Карташиным – сообщники. В какой-то мере верно и первое, и второе…
– Потом… я должна была наброситься на него, как будто хочу ударить. Тогда бы он оказал сопротивление… схватил бы меня, я бы подняла крик… и заявила, что доктор пытался меня убить.
– Кто услышал бы ваши вопли в заброшенном подвале? – удивился Лавров.
– Визирь сказал мне, что Оленин уже попал под подозрение и за ним следят… Он дал мне веревку, которую я должна была сунуть доктору в карман во время борьбы… чтобы все выглядело правдоподобно.
– Ловко придумано.
– А когда на крики прибежит человек, который следит за Олениным, мне нужно было рассказать ему о попытке доктора убить меня… и о трупе…
– Якобы Оленин решил пополнить коллекцию мертвых тел? – усмехнулся Лавров. – И грозился уложить вас рядом?
– Звучит цинично… но смысл вы уловили.
– Вероятно, Юрий Павлович очень виноват перед вами, – покачала головой Глория. – Раз вы отважились на такую изощренную месть. Почему же блестящий план сорвался?
Халилова покрылась красными пятнами, отчетливо проступившими даже в тусклом освещении гримерной.
– Я… не смогла… – выдавила она. – Он виноват… но это было давно… А сейчас… он снова вызвал у меня симпатию. Я… мне стало жаль его… Вместо того чтобы наброситься на Оленина, я… убежала через дверцу, которую показал мне Визирь. Он сказал, что это путь к отступлению… на непредвиденный случай. Вдруг в подвале окажутся посторонние или что-то пойдет не так…
– Что же пробудило вашу жалость?
– Когда я репетировала «Танец семи вуалей», меня поразила гибель пророка. Ведь он стал жертвой любви! По крайней мере такова история, изложенная в «Саломее» Уайльда. Любовь, страсть оказались злом, привели к гибели человека…
– Танец вы записали тоже по заказу Карташина?
– Самой бы мне не пришло это в голову… Он объяснил, что я должна занять место Иды в его душе… а потом погубить. Я вложила в этот танец всю свою неутоленную страсть… и в какой-то мере прониклась роковой жестокостью Саломеи. Любовь не прощает отказа! Наверное, я не любила со всей силой… потому что простила Оленина. Он вдруг показался мне таким жалким… напуганным… взъерошенным…