– Знаете, у каждого есть свой скелет в шкафу. Позвольте мне…
– Я требую, чтобы вы открыли шкаф! – недослушал Лавров. – Мы хотим взглянуть на скелет. Разве мы не заслужили?
Оленин отложил в сторону папку, встал и начал прохаживаться по кабинету. Он вспотел, вытер мокрые ладони бумажной салфеткой.
– Это связано с Саломеей? – спросила Глория.
Доктор вздрогнул, как будто его ударили.
– Я не могу исцелить себя от безответной любви к Иде… Иногда мне кажется, что если бы ее не было, я смог бы стать счастливым, жить обычной жизнью, как все. Она выпила мою кровь по капле, а в вены впрыснула яд, отравляющий душу… Я бы хотел убить ее! Но она уже мертва… Сила наваждения так велика, что Карташин с его пособницей чуть не заставили меня поверить… поверить… В общем, я подозревал в убийстве ассистенток…
– Себя?
Оленин кивнул с видом обреченного.
– На меня нашло затмение… вероятно, очень давно… Я все еще во власти Иды! Знаете, что я понял? Любовь нельзя препарировать… вскрыть и разложить по полочкам. Для нее не существует законов. Она ослепляет… и убивает. Человеческая сексуальность имеет двойственную природу, и с этим ничего не поделаешь. Людей возбуждает насилие. Иначе откуда берется сексуальный садизм? – Он помолчал, тяжело дыша. – С одной стороны, это не связано с любовью; с другой – неотделимо от любви. Не понимаю, как Карташину удалось догадаться… Он почти достиг своей цели. Осталось чуть-чуть, и я бы взял на себя чужую вину… Я запер своего демона в клетке, но тот мог умудриться сбежать…
Лавров уставился на психоаналитика с нескрываемой растерянностью. Что за чертовщина? Уже второй участник драмы готов сознаться в том, чего не совершал. Воистину этот Визирь служит влиятельному господину. Не самому ли Люциферу?
– Какого демона вы имеете в виду?
– Он гнездится в каждом из нас, – мрачно произнес доктор. – Его орудием может стать не только плотская страсть, но и несравненная красота… и великая гениальность. Темная муза не так уж редко посещает мэтров искусства. Возможно, поэтому они увековечили Саломею, дочь разврата…
Лаврову было лень вступать в спор, и он промолчал. Да и что, в сущности, он мог возразить?
– Юрий Павлович, вы заметили, что Карташин – левша? – спросила Глория.
Брови доктора изумленно поползли вверх, рот приоткрылся.
– Левша? – в ужасе повторил он. – Левша… Так это же… Самойлович! – вырвалось у него. – Не может быть… Нет, я не заметил… для меня это новость…
На его лбу выступила испарина, руки дрожали.
– Кто, простите? Самойлович? – не понял Лавров. – Это еще что за перец?
– Не обращайте внимания… я ляпнул, не подумав… обмолвился…
Глория молчала, погруженная в свои мысли. Суть происходящего была ей ясна, в отличие от начальника охраны. Но объяснять все Лаврову не имело смысла.
– Вернемся к танцу, – обратилась она к Оленину.
– Мне дали понять… что я разоблачен… что все покровы упали…
– И что на кону – ваша голова?
Лавров переводил взгляд с Глории на доктора и обратно. Он не мог взять в толк, о чем они говорят. О «Танце семи вуалей»? Или о какой-то тайне, известной только им двоим.
«Айгюль должна была принести своему любовнику голову эскулапа, – подумал начальник охраны. – Карташин просчитался, забыл, что Халилова – не Саломея. У нее не хватило духу!»
– Вы вспомнили все, что он говорил вам, будучи пациентом?
– Большую часть я записал…
– Карташин мог угрожать, выражать недовольство уже после того, как вы окончили сеанс и перестали записывать.
– Теперь я сомневаюсь, приходил он за помощью… или с другой целью… – смешался Оленин.
– Вы знали, что Карташин встречается с Симой Петровской?
– Бог мой! Нет! Я ни разу его не видел с тех пор, как мы расстались. Я вообще забыл о нем. У меня столько пациентов, что я не в состоянии всех помнить.
– Текучка, – обронил Лавров.
– А? Да… вы правы…
– Очевидно, он следил за вашими ассистентками. Выбирал удобный момент и убивал.
– Тем же способом, что и горничных… – машинально подтвердила Глория.
Доктор воздел руки к потолку и воскликнул:
– Разве не дикость – воспоминания о прошлом, которого не было? Просто не могло быть!
«Карташин не догадывался, где работает Сима, – подумала Глория. – А когда узнал, обрадовался или огорчился? Скорее, его охватило смешанное чувство…»
– Он не говорил ни о какой вещи? – обратилась она к Оленину.
Узнав о том, что Карташин – левша, доктор начал терять нить разговора. Он сосредоточился на своих внутренних ощущениях и слушал рассеянно.