Никому не удастся поссорить ее с доктором, вынудить отказаться от него, предать.
– Ну уж нет… – ежась от холода, прошептала Сима. – Шиш вам!..
Ее пробирала дрожь, несмотря на теплую кофту. Зубы стучали, строчки учебника по фармакологии расплывались перед глазами. В голову лезли всякие глупости.
Стук в дверь со страху показался Симе оглушительным грохотом. Открывать или не открывать? Оленин не удосужился снабдить входную дверь в офис глазком. Не было надобности. Теперь глазок пригодился бы.
Ассистентка бросила взгляд на часы – для уборщицы рановато. Дисциплина и чувство долга взяли верх над растерянностью.
– Кто там? – робко спросила Сима, выйдя в переднюю.
– Я к доктору, – послышался из-за двери мужской голос. – Вы меня впустите?
– Да, конечно…
Сима в замешательстве забыла, в каком она виде, и открыла. С улицы дохнуло холодом. На пороге стоял молодой человек приятной наружности – рослый, спортивный брюнет, с улыбкой на красивых губах. Совершенно не похожий на убийцу.
– Ой… извините, я… – Она посторонилась, пропуская его. – Сюда, пожалуйста…
Смутившись чуть ли не до слез, Сима предложила посетителю сесть в удобное кожаное кресло.
– Слушаю вас…
– Моя фамилия Лавров, – представился мужчина. – Я бы хотел проконсультироваться с господином Олениным по поводу… в общем, могу я записаться на прием?
– Да…
Сима, потупившись, открыла журнал посещений.
– На сегодня можно? Мне срочно! – нетерпеливо произнес посетитель, поглядывая на дверь в кабинет доктора.
– Юрий Павлович будет во вторник. Он на симпозиуме.
– Да ну? А раньше нельзя?
– К сожалению, запись только на вторник…
Сима записала Лаврова на вторник, на вечер.
Он вышел из офиса довольный и несколько удивленный странным видом и поведением ассистентки. Чего вдруг та напялила на себя шерстяную кофту, когда в приемной теплынь? Вдобавок девушка была скованна и явно чем-то встревожена.
Неподалеку от входа Лавров заметил припаркованный черный «бумер» – не новый, но в хорошем состоянии. И на всякий случай запомнил номера…
Сусанна, домоправительница Рубинштейнов, отчитывала горничную. У нее было скверно на душе, и она не давала спуску никому – от поварихи до кучера.
– Смотри, какая здесь пыль… и здесь! И тут! О чем ты думаешь, юная ветреница? О женихах? Если так будет продолжаться, я вычту у тебя из жалованья!
Горничная, красная, как вареный рак, теребила оборку фартука, не смея поднять глаза на грозную начальницу.
– К вам посыльный от господина Адольфа… – донеслось из передней.
Известие о смерти хозяина застало Сусанну врасплох. Она махнула горничной рукой, и та, на радостях бросив тряпку, убежала.
– Боже… – простонала Сусанна. – Боже! Бедная девочка… совсем осиротела…
Эрнестина Исааковна, супруга банкира, приказала долго жить, когда дочка была совсем маленькая. А теперь Ида лишилась еще и отца.
Служа у Рубинштейнов, Сусанна убедилась: богачи – такие же люди, как и все прочие. Да, они живут в красивых домах, купаются в роскоши, носят бриллианты и ездят в золоченых каретах. Но так же страдают, болеют, умирают, – и никакие деньги не в силах им помочь. Бедняжка Ида! Каково ей расти без любящей матери, без ласкового отца?.. Лев Романович души в дочери не чаял, потакал всем ее прихотям.
В письме от Адольфа Рубинштейна – брата покойного – сообщалось, что Лев скончался во Франкфурте-на-Майне…
Слезы струились по щекам Сусанны, когда она читала сии печальные строки. Маленькая Ида – ужасная худышка и нескладеха – была болезненно впечатлительна. Ее характер пугал отца то приступами экзальтации, то полной отрешенностью от окружающего мира. Девочка сомнамбулой бродила по комнатам, ничего вокруг не замечая, словно витая в сумеречных грезах.
После смерти жены банкир дрожал над дочерью, боясь, что та угаснет, как ее мать. Он приглашал к ней лучших докторов. По ночам он подходил к ее кроватке и прислушивался к дыханию спящей Иды. В детской постоянно должна была присутствовать няня.
«Почему она такая бледная? – спрашивал он у маститых лекарей. – Почему такая худая? Кожа да кости! Ведь у нее на столе – любые лакомства, все, что душа пожелает!»
Доктора потчевали отца медицинскими сентенциями и глубокомысленными рассуждениями, которые не рассеивали его тревог и опасений.