За то время, пока Лавров хвостом мотался за «бумером», ему дважды звонил начальник и требовал немедленно явиться на совещание. На что Роман отделывался заготовленными заранее выдумками. Ему было вдвойне приятно досадить Колбину и выполнять поручение Глории. Должно быть, в нем проснулась ностальгия по розыску. Куда интереснее распутывать чужие замыслы, чем обеспечивать безопасность средненькой компании. Платили бы ему так же, как клиенты Глории, он бы открыл частное сыскное агентство. Впрочем, он уже почти частный детектив.
«Бумер» свернул в захудалый переулок и остановился у автомастерской. На залитой бетоном площадке ждали ремонта несколько подержанных иномарок. Лавров притормозил, спрятавшись за серым бусом.
Карташин выскочил из машины и скрылся в дверях мастерской. Он пробыл там около получаса. Потом уехал.
Лавров решил остаться на месте и выяснить, к кому он приходил.
На сбитой из досок лавочке сидел и курил худощавый паренек в грязной спецовке.
– Мне бы с хозяином поговорить, – сказал ему Роман. – Насчет тормозных колодок. Как быстро сможете поменять?
Парень лениво стряхнул пепел и поднял голову.
– Если запасные есть, то быстро… а если надо заказывать… – Он неопределенно махнул рукой. – Надо поглядеть, что за тачка…
Лавров, сопровождаемый его взглядом, шагнул к дверям. В полутемноте мастерской пахло машинным маслом и резиной. Двое механиков возились около старого «Фольксвагена», в глубине за столом сидел молодой мужчина в чистой одежде и потягивал чай из большой кружки. Первое, что бросилось Лаврову в глаза, были несколько маркеров в подставке от письменного прибора…
Оленин не находил себе места. Просмотрев диск с танцем Айгюль, он страшно разволновался. Причина этого волнения ускользала от его понимания, как ускользала вся ситуация, связанная с появлением в его приемной этой восточной «пери». На сеансах с ней он не мог отделаться от мысли, что не столько он беседует с пациенткой, сколько та беседует с ним. Рассказывает ему небылицы, словно уводит от настоящего в некий ирреальный мир грез, полный эротики и смутных воспоминаний… Как будто они углублялись в прошлое, давно истлевшее, но непостижимым образом продолжающее существовать. Где? Когда? В какой незримой, призрачной плоскости? Однако призраки этого якобы исчезнувшего прошлого продолжали преследовать Оленина. Он чувствовал их присутствие, их неотступное ожидание… Ожидание чего?
Айгюль, казалось, вовлекла его в свою орбиту, и теперь он против воли вращался вместе с ней вокруг жуткой тайны, которую она скрывала. Он даже делал попытки проследить за ней… но она уводила его в глубину старых улиц и переулков, где растворялась, оставляя доктора в мучительном недоумении.
Она никогда не оглядывалась. Хотя Оленин с его опытом мог бы поклясться, что Айгюль знает, кто крадется за ней. Она будто заманивала его в тенистый сумрак подворотен, чтобы оставить наедине с его собственным кошмаром. Быть может, она пришла именно оттуда… из его ночных бдений, пропитанных ужасом и пугающими догадками? Но тогда ее видел и слышал бы только он, Оленин. А «пери», вопреки своей бесплотной сущности, выглядела вполне по-земному. Малышка Серафима, похоже, начала ревновать его к этой странной пациентке…
Теперь еще танец на диске. Что Айгюль хочет этим сказать? Оленин догадывался и гнал от себя мрачные мысли. Она показала ему то, что не сумела… или не посмела выразить словами. Либо сочла танец более убедительным. И оказалась права…
Он не был уверен, воображаемые ли истории она ему рассказывает. Словно Шехерезада, она то ласкала его слух, то пугала жестокими картинами насилия и смерти.
Она говорила ему о Зобеиде – похотливой жене шаха, которая зарезалась, когда ее уличили в измене. Почему его преследовал ассоциативный ряд: Зобеида… страсть… смерть… Ида Рубинштейн? Почему Айгюль говорила ему о Дягилевских сезонах в Париже? О русском балете и несравненной танцовщице с бездонными глазами?..
Ида – неуклюжая и невзрачная девочка-подросток – не была создана для танцев. Но она превозмогла природу и самое себя. Взялась учиться хореографии в том возрасте, когда балерины уже достигают расцвета. Сам Фокин ставил для нее «Танец семи вуалей». Запрещенная Саломея вышла-таки на сцену и… произвела фурор. Своей непостижимой пластикой и жаждой покорять, своей демонической томной грацией и бурей флюидов, обрушенных в зрительный зал…
Публика неистовствовала и рукоплескала стоя. Оглушительные овации заставили Иду повторить часть танца. Это было только начало ее славы, ее недосягаемого успеха…