Никакой надежды на взаимность не было. Нечего и мечтать хотя бы приблизиться к ней. Ее окружали художники, музыканты, богатые бездельники и светские львы. Она и не подозревала о существовании какого-то там Оленина. Самойлович, как обещал, познакомил их. Но что это получилось за знакомство! Вскользь, впопыхах…
Ида выходила из своей роскошной кареты – она торопилась на важную встречу. Ее уже ждали. Она снисходительно кивнула Самойловичу и приостановилась на ходу, повернувшись в сторону графа. Ее царственную фигуру плотно охватывало в талии платье с горностаевой отделкой, голову венчала фантастическая шляпа с полями и белоснежными перьями. Великолепная, холодная, надменная… она на миг задержала взгляд на Оленине и улыбнулась уголком алого рта. Граф оцепенел, словно его окатили ледяной водой, потом задрожал и смешался. Кто он и кто она? Ее взгляд проник в его сердце подобно лезвию и убил в нем все, кроме сего умопомрачительного образа…
«Вы сможете застрелиться из-за меня? – как будто спрашивали ее влажные, с поволокой, глаза. – Ну, так стреляйтесь же!»
В ее смоляных зрачках кипела адская бездна. И Оленин тонул в ней…
– Пойдем, дружище, – потянул его за руку Самойлович. – Хватит стоять истуканом. Что, обомлел? Не мудрено…
Граф сообразил, что уподобился столбу с газовым фонарем, очнулся и позволил приятелю увести себя в ближайший трактир. Там они заказали водки, осетрину и соленые закуски.
Расторопный половой со стуком поставил на стол полный графинчик, тарелки с едой и рюмки. За низкими оконцами моросил дождь, который собирался с самого утра и теперь будто оплакивал жалкую участь Оленина.
– Пропал ты, братец, – ухмылялся Самойлович. – Совсем пропал. Знаешь, кто она? Геенна огненная! Сожжет тебя… и меня сожжет. И несть нам числа…
Оленин пил, не ощущая вкуса; он не пьянел, в отличие от Самойловича. Тот уже где-то раздобыл сигару и попыхивал дымком, вприщур наблюдая за графом. Хмель бродил в нем, подмывая на какую-нибудь выходку.
– А не перекинуться ли нам в картишки? – предложил он наконец. – Здесь наверху есть сносные номера. Уединимся?
– Не могу… – выдавил Оленин. – Куражу нет…
– У тебя его никогда нет, дружище. Ты даже не куришь, только трубки собираешь.
Граф в самом деле коллекционировал трубки, но к табаку так и не пристрастился.
– Врешь! Я просто дым не люблю…
– Осторожничаешь! – шутовски скалился Самойлович. – Потому-то ты и в убытке, граф. Без куражу в игру соваться нельзя. Ни в карточную, ни в любовную…
Он то ли издевался над Олениным, то ли раззадоривал его. По знаку Самойловича половой принес еще водки.
– Ты бес! – прохрипел Оленин, глядя в искаженное странной гримасой лицо собеседника. – Искушаешь мя…
– Верно подметил, дружище… Кстати, что твоя женка? Чем не хороша?
– А… – вяло махнул кистью граф. – Ни слова об Эмме…
– Она у тебя падкая на сладости?
В трактире горели свечи, отражаясь в лаковых китайских картинах и медных боках самоваров. По залу ловко сновали половые, пахло мясными щами и свежим, только из печи, хлебом. Оленина затошнило. Что он делает в этой забегаловке? Почему слушает Самойловича, который говорит непристойности о его жене?
– Спорим, я у тебя уведу ее?
– Кого? Иду?
Самойлович громко, раскатисто захохотал.
– Ну ты хватил, братец! Ида Рубинштейн не про тебя. Забудь… не то плохо кончишь…
Оленин с досады поманил полового и заказал водки. Он потерял счет выпитым рюмкам.
– Скажи, Самойлович, ведь ты убивал людей? Каково это – выстрелить в человека?
– Коли из пушки, то совсем легко. На войне про это не думаешь. Стреляешь, чтобы самого не убили. Вот ежели штыком или ножом кого зарезать – то жуть пробирает. Но только с непривычки. Неприятель тоже за тобой охотится, норовит убить. А ты его бьешь первым, в том и геройство!
– То неприятель, – едва ворочая языком, возразил граф. – А будь это твой сосед или товарищ…
– У тебя, дружище, ни разу дуэли не было?
– Дуэль – это ритуал, понимаешь? Там оба знают, на что идут… и оба в равных условиях.