– Дак это ж… бесовская одежа! – всплеснула руками девушка. – Не буду я…
Она заупрямилась, граф принялся ее уламывать:
– Ты с хозяином не спорь, не то уволю и другую найму. Нынче прислугу многие рассчитывают. Вместо тебя любая согласится за такое жалованье пустяк какой-нибудь услужить. Разве я что-то особенное прошу? Просто примерить театральный костюм…
Фрося сдалась не сразу. Граф сунул ей в кармашек фартука две ассигнации, после чего она выдавила:
– Ладно, барин… только вы отвернитесь… или выйдите…
– Вот еще! Ты меня из собственного кабинета гонишь? Зайди за ширмы… Оденешься – скажешь.
Горничная юркнула за ширмы. Графу была видна ее голова и руки, когда она поднимала их, снимая платье и нижнюю сорочку. Он представил себе, какая она без одежды – тонкая, с нежной девичьей грудью и длинными белыми ногами… и его сердце быстро забилось. Если распустить ей косы и посыпать лицо густым слоем пудры… получится почти Ида. Хотя Фрося ростом не вышла и лоску никакого. Пахнет потом и щелоком, кожа на руках шершавая, рот обветренный. Никаких манер, шику. Девка и девка, прислуга…
– Барин! – крикнула она из-за ширмы. – Штаны насквозь светятся… и грудь прикрыть нечем. Я свой лиф оставлю…
– Так и быть, – согласился Оленин. – Готово, что ль? Выходи…
Между тем графиня Оленина сидела за столом в светлой, жарко натопленной гостиной родителей. Ужинали по-домашнему, своей семьей. Пили чай из самовара.
– Я велела кухарке твои любимые пирожки испечь, – улыбалась мать. – С вишневым вареньем.
У Эммы не было аппетита. Она волновалась. Любовник обещался поджидать ее в экипаже за углом, у булочной.
«Поедем ко мне, – шептал он, обдавая ее ароматом дорогих сигар. – Поглядишь, как я живу. У меня бояться некого! Камердинер туговат на ухо и спит так, что из пушки не разбудишь…»
«Боязно, – отнекивалась она. – А ну как маменька с папенькой хватятся?»
«Чего им хвататься? Скажешь, что домой тебе пора».
«А муж?»
«Он подумает, что ты у родителей загостилась…»
– Что-то ты бледная, дочка, – заметил отец. – И не ешь ничего. Здорова ли?
Эмма потупилась и не ответила. Горло перехватил спазм, подташнивало.
– Может, она в интересном положении? – захихикали сестры.
Графиня вспомнила, что давно не испытывала обычного женского недомогания, и залилась краской до корней волос. Сестрицы хитро переглядывались, толкая друг дружку локтями.
– Мне нездоровится… – выдавила она, отодвигая чашку. – Я, пожалуй, домой поеду…
Рука ее дрогнула, и чашка опрокинулась. По белоснежной скатерти расползалось желтое пятно. Эмма едва сдержала рвотный позыв и торопливо выскочила из-за стола, прижимая ладонь ко рту. Мать встала, чтобы помочь ей.
– Тебе нужно лечь.
– Не сейчас! Дома… – отказалась графиня и попросила проводить ее до передней.
Там она через силу оделась и стала прощаться.
– Может, останешься?
– Мне уже легче, – сцепив зубы, вымолвила Эмма.
На улице мело. Снег косо летел в темноте ночи, позолоченный желтыми отсветами из окон домов. Графиня отпустила извозчика и торопливо зашагала к булочной. Вздох облегчения вырвался у нее при виде Самойловича, который спешил навстречу.
– Эмма… я уже заждался!
– Мне дурно… тошнит и голова кружится, – пожаловалась она.
– Тогда все отменяется. Я отвезу тебя домой. Кстати, есть повод убедиться, что я не лгал тебе.
– Ты о чем?
– О твоем муже.
Эмма, подавленная своим нездоровьем, все еще не понимала его.
– Перед тем как ехать сюда, я мельком заглянул к Оленину, – сообщил Самойлович. – Он заперся вдвоем с горничной, как там бишь ее…
– Фрося, – подсказала графиня, глубоко дыша.
Она прислушивалась к спазму, который подступал к горлу. Не хватало, чтобы ее вырвало при любовнике. Холодный воздух подействовал благотворно, и Эмма успокоилась. Теперь до нее дошел смысл того, что говорил Самойлович.
– Граф непременно воспользуется твоим отсутствием для амурных делишек. Он тебе изменяет, и я докажу это! Не сегодня, так завтра.
– Я ни разу не заставала его вдвоем с прислугой…
– Он же не дурак, милая. При тебе он ведет себя паинькой, а стоит законной супруге уехать с визитами, как…