– Надо искать ухажера Ларисы, – выдавил он. – А где? Как? Время упущено. Ни ее родители, ни подруга не знают, был ли у нее постоянный поклонник. Ларисе нравился Оленин… Они все были от него без ума! И Сима тоже втрескалась в доктора. Что они в нем находят?
– Завидуешь?
– Оленину? Только не ему! Черт… Я уже ни в чем не уверен. Кто к кому ревнует? Кто за кого мстит? Откуда взялась эта Айгюль? Нюхом чую, доктор сказал не все…
Он потянулся за чаем.
– Забыла спросить, – невинно произнесла Глория. – Оленин сидит у тебя в машине? Собираешься держать его там до утра? А потом?
Лавров уставился на нее, медленно покрываясь пятнами.
– Может, ты уже вычислила убийцу? – выдохнул он. – И готова сдать его полиции?
– Остынь, Рома. И говори по существу.
Начальник охраны залпом выпил холодный чай, со стуком поставил чашку на блюдце.
– Я не знал, что с ним делать… Все равно против Оленина прямых улик нет. То, что я застал его в подвале, где лежал труп, еще не доказательство. Хороший адвокат камня на камне не оставит от обвинений. Я хотел… хочу, чтобы ты сама поговорила с ним. Ты умеешь задавать правильные вопросы.
– Зачем ты привез его сюда?
– А куда мне было его везти? К себе домой?
– Ты сжалился над ним…
– Догадливая! – разозлился Лавров. – Видишь насквозь! Почему тогда я бегаю по городу в поисках убийцы? Если тебе уже все известно! Может, поделишься?
– Рано.
– Для двух девушек уже поздно. Как бы снова не опоздать.
– Не опоздаем. Главное, не пороть горячку.
Начальник охраны отдышался и придумал для себя оправдание:
– Сдать Оленина полиции – дело не хитрое. А вдруг он не убивал? Тогда настоящий преступник останется на свободе…
Глория откинулась на спинку стула и с сочувствием смотрела на него. Осунулся, нервничает… боится ошибиться. Не выспался, глаза красные. Хоть аппетит не пострадал, и то хорошо.
– Веди своего пленника в дом, – мягко сказала она. – Только так, чтобы соседи не видели…
– Какие соседи? – обрадовался Лавров. – Тут забор! А местные и без того твой коттедж за километр обходят…
Глава 27
Граф Оленин бродил по пепелищу некогда роскошного дома Иды, изобилующего всяческими диковинками. Встроенные в стены зеркала создавали иллюзию бесконечности, в глубине ниши застыла статуя оракула из Древних Афин… всюду парчовые драпировки и золотые кисти, японские божки, ритуальные мечи и сосуды из египетских гробниц. Но главной диковинкой этого особняка всегда была хозяйка.
Она принимала гостей, полулежа среди шелковых подушек. Унизанная драгоценностями, укутанная соболями. Яркая, как тропический цветок. Ядовитая. Обворожительная. Загадочная. С лицом библейской принцессы. Или блудницы. Воплощение роковой страсти, изысканного порока и предзакатной прелести умирающей эпохи…
Великий Серов увидел ее в разгаре славы, недосягаемого триумфа. И был покорен.
«Увидеть Иду Рубинштейн – это этап жизни, ибо по этой женщине дается нам особая возможность судить о том, что такое вообще лицо человека…» – заявил он. И попросил Бакста: «Познакомь нас».
Ида согласилась позировать ему обнаженной, как «венецианские патрицианки позировали Тициану». С ней приходила камеристка, которая помогала ей раздеваться…
И вот в гулком, просвеченном солнцем храме художник оставался наедине с натурщицей. Свершалось таинство творчества… восторг гения, остановившего время. Ида на полотне Серова еще прекраснее… и безобразнее, чем в жизни.
Должно быть, художник влюбился в свою модель. Не мог не влюбиться. В скрещенных ногах Иды он отобразил непостижимое слияние древности и модерна, вечности и упадка, красоты и уродства…
«Это настоящая красавица!» – во всеуслышание объявил Серов.
«Гальванизированный труп! – трубили критики. – Грязный скелет!.. Зеленая лягушка!.. Полное безобразие!»
Одна знатная и близкая к искусству дама выразилась зло и по-женски беспощадно: «И было б что показывать, а она всего лишь драная кошка!»
Изнеженная, капризная Ида безропотно и неутомимо сносила длинные сеансы в холодной пустоте монастырской церкви. В молчании и немом восхищении. Каждый удар кисти, каждый вздох художника и натурщицы оглушительно резонировали под средневековыми сводами. На холсте оживало непомерно узкое, тонкое и нервное женское тело – пленительное в своей беззащитной наготе. Серов выложился, превзошел самое себя в этом портрете… словно предчувствовал близкую кончину.