Силы покинули его. Он вышел на берег и упал на колени, но те, кто обрек его на такое испытание, никуда не делись.
Октис развернулась.
– Прости за то, что сказал тогда – на скале. – Добавил он. – Нам всем в жизни хватало трудностей, но не стоило отвечать выпадом на выпад. Не в это я верю. А я верю. Верю!
Она внимательно посмотрела ему в глаза, а затем заметила нож цахари рядом с ним.
– Я больше не могу. – Заявил он, не отрицая свою причастность к оружию. – Что бы ты ни думала, я больше этого не выдержу. Тебе надо было сделать это еще там – на камнях. Пожалуйста, не отдавай им меня. Всеми Богами прошу! Творцами! За что так проклинать богоподобного? За что тебе – меня? Пожалей. Я сейчас прошу – убей здесь! – Закончил он, почти задыхаясь и сипя.
Октис повела взглядом поверх него, осматривая лес вокруг.
Ей не нужно было спрашивать, что все это значит. Она много раз видела подобное на войне. В глазах второй и третьей линии – своей, чужой. Всех тех юнцов, испугавшихся первого же боя. Или тех, кто браво держался несколько дней, а потом вмиг срывался, когда кончались силы. Она видела это в глазах сослуживец, ведомых. Всех уставших, загнанных, до смерти испуганных. И в своих собственных – готовых сдаться. Ей всегда что-то мешало сделать это. Честь перволинейной. Ответственность ведущей. То, чем была Октис Слеза. И другие. Ее ведомые. Как и она сама, ничего не прощающие Змеи. И Кудр, Зерка, Сейдин, Вороней, Светлотрав… они все уходили от нее, оставляя взамен лишь отпечаток в ее книге.
Богомол пытался убить тебя, но ситуацию это не меняет. – Вновь напомнил о себе настырный и циничный советчик.
– А как же костер? – Спокойно сказала она. – Если я убью тебя, они все равно найдут твое тело.
Он в бессилии опустил голову, не зная, что ответить.
– Гордей. – Змея дождалась, пока обмякший книжник вновь поднимет к ней свои глаза. – Есть только один способ спасти твою душу – пройти этот путь до конца.
Гордей замер. Может быть, тогда – в лечебнице Древората – он и не ошибся, и Октис Слеза умела ставить перед собой цель и добиваться ее. А значит, все же она – именно тот человек, с которым стоит идти через Донный лес. Пускай она все также непредсказуема и опасна, пускай она все еще может предать его – он теперь сам знает, как это – но ему стало легче. Он ей поверил или хотя бы осознал, что сейчас в этом нуждается.
Горела маленькая тусклая лампа, такая же, как на досмотре в пропускной. При таком освещении тот стражник даже впритык не заметил ее косметики, призванной скрыть истинное происхождение танцовщицы. Хотя, наверное, ему было не до того. Теперь же вес краски только увеличился. Октис надела костюм, обтерла маслом все оголенные участки кожи, нацепила все бутафорские украшения. Она сидела, запрокинув голову и вытянув шею. Нависший над ней Вороней наносил на кожу ее лица меловую пудру. Лицо стало мертвенно бледным и таким бы оставалось, если бы импресарио не вернул углем очертания бровей и глаз. Он придал губам разный оттенок, размазав пальцем по нижней губе часть сажи.
Боевая раскраска. – Всегда приходило на ум Октис в такой момент. Так раскрашивались перволинейные Миррори. Богобоязненные мирроряне не решались наносить на кожу вечные знаки, веря особо жестким трактовкам Прямого Писания своих церковников. Зато меры в косметике они не знали. Женщины белили лицо, а на щеках рисовали красным круги – символ Матери. Если на твоем лице не было веса краски – значит, либо ты беден, либо ты иноземец. Что одинаково плохо. Даже в городе, занятом войсками Эдры, некоторые женщины не забывали обильно посыпать лицо пудрой. Мужчины по утрам наносили на кожу знаки чина, если он был высок. А первая и вторая линия перед боем мазалась так же основательно, как и девицы в городах. – Это было бы смешно, если бы они не были так опасны…
– Настроение у тебя не боевое. – Заметил Вороней.
– Все это не так, как я себе представляла. Да и у тебя настрой, посмотрю, не шибко отличается.
– Я – спокоен. Ты, главное, заученного держись.
Их вполне могли подслушивать. Здесь в тишине они были более уязвимы к чужим ушам, чем на виду у всех – в гомоне голосов и музыки. От того они старались не называть вещи своими именами, хоть и продолжали говорить о них.
Раскрашенная и готовая Октис встала, выпрямилась перед Воронеем. Она быстро поднесла сжатый кулак к лифу и тут же убрала руку, будто ударив себя в грудь. Без жесткого нагрудника это действие немного теряло в смысле.