Лица вокруг поразили ее отсутствием всякого выражения. Нет, это не было скукой или безразличием. Но… Она не узнавала знакомых лиц. Что-то странное, незнакомое таилось в этих почти застывших взглядах.
Малин привыкла к разным реакциям на свои сценические опыты. За время работы в театре она притерпелась и к молчаливым насмешкам, и к нескрываемой зависти, и к равнодушию. Актеры, когда дело касается творчества коллег, жестоки, как дети. Но почему они так смотрят на нее сейчас? Наверное, так смотрят на людей не вполне нормальных.
Малин села на пол и поняла, что сейчас заплачет.
Тишину нарушил Олаф.
— Я читал в одной книжке, что Баланчин мог танцевать без перерыва около сорока минут, — взволнованно сказал он. — Так сказать, в творческом экстазе… Но, честно говоря, я думал, что это легенда. А в твоем спектакле предусмотрены какие-нибудь перерывы для отдыха?
Малин не сразу поняла смысл вопроса, и тогда сидевшая на краю низкой длинной скамейки Кристин ответила вместо нее:
— Малин же сказала вам, что покажет несколько партий, не одну… Никто не собирается заставлять одного человека торчать на сцене все полтора часа.
Малин поняла, что она показывала полтора часа… Она и не думала, что ее танцы вокруг воображаемого дерева заняли столько времени. Но как танцовщики успеют разучить и отрепетировать все это? Ведь до конкурса осталось меньше месяца…
Теперь она просыпалась почти на рассвете — все репетиции “Меда поэзии” назначались рано, потому что не было другого способа сохранить затею в тайне. Но никто из занятых в постановке танцовщиков пока не жаловался.
Ночи уже стали холодными, и утро представлялось Малин борьбой между остатками тепла и наступавшими холодами: солнце выпаривало из земли накопившуюся за ночь изморозь. То, что она видела за окном сейчас, можно было бы назвать туманом, если только бывает туман при солнечном свете: все вокруг было окутано серебристо-белесой дымкой, сквозь которую прорывались яркие лучи.
Проходя по дороге в театр через сквер между домами, Малин заметила, что можно проследить, как тени от домов и деревьев скользят по воздуху и падают на землю. Между светом и тенью пролегала четкая граница, и тени казались продолжениями домов или деревьев. Из-за этого все вокруг было почти нереальным, словно Малин шагала по нарисованному миру, где вещь и ее тень живут по одним и тем же правилам. Наверное, думала девушка, сейчас она наблюдает действие какого-то оптического закона, и физик не усмотрел бы в этой утренней картине никакого волшебства. Но разве не удивительно, что для вещей, как и для людей, существуют законы, и все предметы вокруг подчиняются им?
В последние дни Малин все чаще посещали сомнения по поводу задуманного спектакля. Ей уже казалось, что ни одна из проведенных ею репетиций не была успешной. Актеры требовали конкретных указаний и, что еще хуже, конкретных объяснений. Почему именно это движение, а не другое. И не имело смысла утешать себя тем, что у нее не было такого авторитета, когда никому просто не приходит в голову задавать эти бессмысленные вопросы. Ведь даже у Бьорна, что бы он ни лепил, никто ничего не спрашивает — все молча следуют его режиссерским распоряжениям. Может быть, это потому, что он мужчина?
В работе Малин никогда не придавала серьезного значения разнице между полами. Есть женские партии, есть мужские. Ну и что? Есть роли для высоких и низкорослых, для худых и Не очень, для мягкой пластики и порывистой. Но теперь она задумалась — возможно, ей не хватает этой хватки, отношений секса, которые всегда использовал Бьорн: мужчину — подчинить, женщину — соблазнить, и тогда лишние вопросы отпадают сами собой…
Танцоры не понимали ее. Или не хотели понимать? Когда она показывала новые движения, они застывали, словно впадая в ступор, и она так и не могла прояснить для себя, отчего это происходит.
После трех часов репетиции, проведенной, по мнению Малин, впустую, все разошлись, а к ней подошла Кристин, еще не переодетая, с полотенцем на шее.
— Послушай, — усталым голосом, но довольно-таки требовательно сказала она. — У меня есть один приятель, который готов заниматься в свое свободное время съемкой твоей постановки. Я думаю, пусть он придет завтра?
— Зачем? — удивилась Малин. — Ведь еще нечего снимать. Ты же видишь, совсем ничего не получается.
— А тебе вообще когда-нибудь нравилось хоть что-то сделанное тобой? — вздохнула Кристин.
Малин усмехнулась.