Почему он тогда вдруг вспомнил об этой истории? Ах, да, они говорили о необычных находках. Какая-то таблица, понадобившаяся хранителю музея “Васы”. Интересно было бы посмотреть. Может быть, руны пригодились бы для оформления спектакля? Нет, ерунда, на темном фоне они вообще не будут видны. В бредовом сне Юхана тоже были руны…
Малин отчетливо увидела, как заходятся в немом крике воины на корме корабля. От боли нет избавления. Боль, безмолвие, неподвижность — и так будет до скончания веков. Жизнь оставила их слишком давно, но и примирение со смертью не наступит до тех пор, пока не исчезнут с них эти письмена, вернувшись туда, где они были начертаны. С бешеной скоростью завертелась и заплясала перед глазами темная дощечка. Потом видение исчезло, оставив безотчетное чувство вины, причастности к чужой боли.
Малин поднялась с кровати и стала лихорадочно перерывать вещи, пытаясь найти визитную карточку аквалангиста. Пусть это безумие, но она должна понять, что происходит. И если даже эта находка двадцатипятилетней давности, таблица с рунами, не имеет к снам Юхана никакого отношения, ей все равно нужно ее увидеть.
“Йен Фредрикссон” — набрано крупным курсивом, чуть мельче, чем принято на визитках. Номер телефона. Завтра утром она позвонит по нему.
— Йен? Мы познакомились с вами примерно две недели назад, в музее, помните? — Малин старалась не выдать голосом, как глупо она себя чувствует. — Вы рассказывали о дощечке, которую нашли недалеко от корабля. Нельзя ли посмотреть на нее?
Он ничуть не удивился ее звонку, что немного задело Малин. Пригласил приехать, если она хочет — хоть сегодня. “Я нашел таблицу и скоро собираюсь отвезти ее в музей, там вам, вероятно, будет не так удобно”.
Сегодня так сегодня.
Йен жил на Лэнгхольмене, в небольшом старом доме из тех, которые может себе позволить только очень небедный человек — внешне все скромно, но обходится дороже, чем этаж в деловом центре города. Дом вполне соответствовал хозяину, так что трудно было сказать, то ли Йен выбирал его по своему вкусу и характеру, то ли за долгие годы жилище так приспособилось к нему.
По потолку и белым стенам просторной гостиной скользили блики от воды, а из окон открывался вид на Риддарфьерден. Наверно, зимой дом невозможно прогреть целиком — по широкому фьорду, протянувшемуся с востока на запад, гуляют ледяные ветры, и никакие стены не спасают от сквозняков. Поэтому просторная светлая гостиная, как веранда в загородном доме, в холода становится нежилой. Из небольшой прихожей ведет еще одна дверь, должно быть, в кухню. Где-то рядом должна быть столовая, а в самой теплой, отапливаемой части дома — спальня и кабинет, предположила Малин. Наверно, они выходят окнами на заросший склон, начинавшийся почти сразу от заднего крыльца.
Йен предложил сварить кофе, и, пока он был на кухне, Малин успела осмотреться. Книг в гостиной было немного: несколько альбомов с фотографиями морских глубин расставлены на специальной изогнутой полке, несколько пестрых обложек, под которыми скрывалось какое-то необременительное чтиво, виднелись в сетчатой корзине в углу, отдельно на журнальном столике лежало хорошее издание “Улыбки вечности” Лагерквиста. У невысокого стола полукругом стояли несколько мягких кресел с высокими спинками, чехлы на них — того же серебристо-зеленоватого цвета, что и шторы, висящие на окнах. Возле двери, ведущей в соседнюю комнату, — старомодный секретер на тонких гнутых ножках. За спинками кресел, в противоположной стене — камин какой-то урбанистической конструкции. Сейчас он не горел, поэтому Малин могла только предполагать, как работает эта узкая высокая щель, начинавшаяся где-то на уровне ее пояса. Суперсовременный камин странным образом нарушал гармонию жилища — вот так и у самого Йена, подумала девушка, есть, должно быть, привычки, не вяжущиеся с его солидным возрастом.
Дверь отворилась, в гостиную вошел Йен с подносом в руках, и Малин почувствовала, что с появлением хозяина комната преобразилась. Избыток пространства, заметный девушке, пока она была одна, исчез, а вода фьорда вернулась в свои пределы за окном, прекратив накатывать волнами на стену в глубине гостиной. Ощущение близости моря осталось, но теперь это был зелено-голубой пейзаж в обрамлении серебристых штор, а не стихия, способная в любой момент ворваться в белую гостиную. Когда Йен проходил мимо нее, Малин ощутила, что рядом с ним изменилась и она сама, став еще более хрупкой и невесомой.