Иштар вернулась в свой дворец и обнаружила, что ее муж Таммуз узурпировал трон, за что и был немедленно сослан в подземный мир.
Девочка понимала, что предстать обнаженной перед публикой, а главное, перед самим правителем может сыграть с ней роковую роль, но страх не позволял ослушаться властной матери.
Дрожа всем телом, она припомнила слова наставницы:
«Женщина говорит мужчине всеми своими движениями, что она в его власти».
Зал замер, факелы и свечи трепетали в легких движениях воздуха, мир оцепенел в ожидании откровенного танца!
Саломея вошла в центр и взглянула царю в лицо. Оно было уставшим, но морщинка над бровью едва заметна. Хорошо очерченный рот был сжат и выдавал нетерпение. Музыка наполнила зал. Первый же аккорд принес в тело Саломеи жар огня и желание, а первые движения и падающие шелка словно взорвали стены залы. Все разлетелось на мелкие кусочки, остался лишь его взгляд и ее тело. Прямая спина, резко изменившийся взгляд ее зеленых раскосых глаз – уже не девочки, а зрелой женщины – будто с первыми нотами в нее вселилась иная, более взрослая Саломея. Ритмичные покачивания бедрами, сопровождающиеся сбрасыванием одежды, не были развратными или распутными, чего нельзя было сказать о ее взгляде.
Она танцевала, прямо смотря ему в глаза. Так не смотрят на человека, с которым почти ничего не связывает, так смотрят на любимого мужчину. Так смотрят на того, кому дарят танец. Так трепетно касаются уже почти обнаженного своего тела – только для него, единственного, любимого! Музыка гремела, и все будто превратились в скульптуры, замерев от эротизма момента. Ее точеные маленькие ступни двигались по залу, будто бабочки порхали по цветку. Медленное раскрытие рук и безмолвное кружение ее гибкого, идеального тела словно с каждой минутой сближало Саломею и Антипу.
Эти шаги-отступления в коктейле музыки, призывный взгляд юной женщины, нежное лоно, представленное при поднятии идеальной по красоте ноги… Последняя, чуть прозрачная накидка, скрывавшая наготу девушки, была сорвана, будто не ее рукой, а властитель содрал эту никчемную тряпочку взором.
Его дыхание сбилось, так не сбивается дыхание от простого танца рядовой гетеры. Это чувственнее и интимнее, это больше чем жажда продлить жизнь – инстинкт продолжения рода. Это больше чем слияние душ. И лишь чертящие руны на гладком камне стопы, отдающиеся болью в сердце юной танцовщицы, напоминают ей, что это реальность. Музыка на мгновение замерла и вновь обрушилась с неимоверной силой, вместе с градом монет от гостей – будто волна на тонущего пловца. Её руки взметнулись вверх, она поймала в ритме его взгляд, и это был взгляд загнанного зверя. Саломея поняла: он её инструмент, её послушный раб, решившийся стать властелином на некий малый срок, длиной в жизнь. Но вечность – она даст ей всё, в том числе и власть над ним. Любая попытка отказа приведёт к неминуемой смерти души. Но покрывала были сорваны, и пусть он играет в непокорность. Тройка поворотов уничтожила дистанцию между ними.
Резкий рывок браслета с запястья заставил выдохнуть весь зал. Пропасть разверзлась между Антипом и юной красавицей, и они застыли, каждый по свою сторону зияющей бездны. Огонь страсти опалял кожу, неутолимое вожделение терзало мучительной жаждой, жаждой без разрядки. Тонкая нить танца почти иссякла, чтобы новым ударом музыки, финальным аккордом и очередным её поворотом сломить последнюю грань. Беспредельное движение, нежная плоть, страстный взгляд — она опустилась на пол в изнеможении, музыка стихла.
Никто не решался нарушить тишину момента. Иродиада первая гортанно крикнула «браво!», и тут зал взорвался криками и восторгом. Пьяный, и уже не от вина, Антипа воскликнул: «Проси у меня что хочешь! Клянусь – всё, что ты захочешь, будет твоим, хоть половина царства!» Он призвал присутствующих в свидетели, что клятвенно выполнит любое пожелание царевны.
Саломея, молча и гордо подняв голову, ответила, что примет решение после совета с матерью. Гости, как околдованные, смотрели на неё – так прекрасна она была, так легки и изящны её движения.
Спустя четверть часа Саломея, в подобающих царевне одеждах, вернулась в зал и произнесла: «Я прошу голову… голову Иоанна Крестителя». Все обмерли в зале, кто-то даже встал с подушек.