Что мне остаётся? Уже вчера утром я знал: боль вернётся и сломает нас с Соней. Лауданума у нас нет и рано или поздно мы напьёмся этой чёртовой воды. Сейчас, когда я пишу эти строки, руки с трудом слушаются меня, а не потерять мысль даётся ценой невероятного напряжения воли. Но я уверен, сил дописать хватит.
Ещё вчера вечером я почувствовал, что тварь внутри меня ожила. Мне чудится её злое торжество, она осознаёт, что одерживает надо мной верх. И я знаю, чего хочет эта сущность.
Когда я сломаюсь и выпью воду, она завладеет мной, и я пойду к дочке, чтобы совершить последнее убийство, как уже убивал раньше. Это даст силы демону окончательно собрать свои части в одном «сосуде», сделав меня безвольной оболочкой, тряпичной игрушкой на руке кукольника.
И я как никогда ясно вижу неизбежность уготованного мне финала. Я не могу позволить дать себя сломать окончательно, ибо это означает смерть Сони от моих рук. Что будет, если я уничтожу себя? Уничтожу лампу, в которой засел мой ненавистный джин? Я не могу знать наверняка. Я могу лишь надеяться, что та, большая его часть, что живёт во мне, погибнет. А в лучшем случае погибнет вся сущность.
Есть, однако, и другой исход: эта тварь может перетечь в Соню, и кто знает, что будет дальше? Но всё же любой исход видится мне лучше того, в котором я своими руками расправлюсь с собственной дочерью.
Я принял это решение ещё вчера утром, пока боль не вернулась, и сознание моё было ясным. А потому предпринял всё, что должен был предпринять.
Моя самая большая надежда — что Август Альбертович доберётся до Тальминска, и сюда снова пожалуют полицейские стражи, которые спасут Соню. Но для этого ей нужно будет продержаться около двух недель, а может быть и месяц в одиночестве.
Стараясь её не пугать, я после завтрака провёл дочь по дому, показывая, где и какие припасы у нас хранятся, чтобы у неё не было нужды уходить за пропитанием в лес. У нас было достаточно заготовлено круп, растительного масла, специй и сушёного мяса, а куры несли яйца, так что голодная смерть ей не грозила.
В обед я сказал, что хочу научить её стрелять, ибо мы живём в опасном месте и остались только вдвоём. И мы немного потренировались стрельбе из револьвера на лугу перед усадьбой. Конечно, нельзя надеяться, что он стала от этого стрелком, но, по крайней мере, я уверен, что теперь ей известно как целиться, стрелять и перезаряжать оружие.
Вечером был наш последний ужин. Я старался ободрить Соню. Вспоминал с ней самые любимые истории нашей жизни. И, несмотря на нарастающую боль, мне удалось заставить её улыбаться. Перед сном я её крепко обнял и сказал, что очень сильно люблю. Она обняла меня в ответ и тоже сказала, что любит. И это был самый драгоценный момент моей жизни. Именно его я и буду держать перед глазами в мой последний миг.
Надеюсь, позже, повзрослев, она перечитает эти записи и поймёт, что папа не бросил её, а просто боролся за её жизнь и свободу до самого конца. Боролся, как только мог.
Моё бедное дитя! Ей придётся пережить самоубийство обоих родителей, кошмар одиночества в диком краю и кто знает что ещё? И я молю Бога, в которого не особо и верю, чтобы он спас её, спас мою бедную девочку, которая ничем не заслужила такой страшной участи.
Пожалуй, на этом можно остановиться. Я не мастер сентиментальной прозы. Я бы и в этом письме не стал обнажать свои чувства, если бы не питал надежды, что когда-нибудь Соня прочитает эти строки, поймёт меня и простит.
Сейчас она спит, а я спустился в свою тайную комнату, чтобы не разбудить её выстрелом. Но прежде, чем палец мой надавит на курок, я бы хотел уладить некоторые важные дела и дать относительно их чёткие распоряжения.
Как только бумага будет составлена, я выкурю сигару, выпью моего любимого коньяку и лягу на стол, чтобы всё выглядело пристойно, когда моё тело найдут. После выпущу пулю себе в висок, и, надеюсь, освобожу мою дочь от власти тёмной силы, влившейся в нас. И, если Господь заглядывает в эти места, может быть, он простит меня и поможет Соне!
Далее на отдельном листе было написано.
ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ
Я не могу знать, кто найдёт мои останки тут, и найдутся ли они, вообще. Но если это произойдёт, то хочу указать свою последнюю волю.
Первое. Всё, чем я к нынешнему моменту владею, должно быть передано моей единственной дочке Софии Михайловне Стужиной. До её совершеннолетия опекуном назначить моего племянника — Фёдора Аркадьевича Степанцова. Если с Соней что-то случится (пишу, как не своей рукой) — пусть Фёдор Аркадьевич также решает, как распорядиться с бывшим моим капиталом за исключением дальнейшей оговорки.