Спустя какое-то время сознание вернулось. Я открыл глаза, впрочем, соображая плохо и медленно. Очень болела голова, левая рука и нога.
Всё вокруг было в дыму и возле меня в нескольких местах плясало пламя. Второй этаж, похоже, уже весь был объят огнём, и перекрытия его уже успели в нескольких местах прогореть, и обвалиться, отчего первый этаж тоже вовсю полыхал.
Сквозь обвалившиеся части стен ворвался ветер, он раздувал пламя, и оно гудело так, что казалось, будто воет сам дом, как дикий зверь, угодивший в смертельную западню.
Я сильно закашлялся и долго не мог остановиться. Воздуха не хватало, и я понял, что задыхаюсь. До двери оставалось совсем немного, последний рывок и я, вырвусь из лап смерти.
Собрав волю в кулак, я начал вставать, и тут же с криком осел обратно. Нога, похоже, сломана. Я решил ползти, но и это у меня вышло плохо — левая рука отозвалась резкой болью при попытке на неё опереться.
Этаж быстро наполнялся дымом, и дверь, такая, казалось, близкая, пропала за его плотной завесой. Я снова закашлялся. Из глаз потекли слёзы. Лёгкие горели огнём, я понимал, что задыхаюсь и всё пытался ползти, ибо ничего другого сделать уже не мог. И я почти дополз.
Однако боль в груди стала невыносимой, и, корчась в муках на полу, объятом со всех сторон огнём, я вдруг ясно осознал, что умираю. Проклятое место одержало надо мной верх.
Глава 20. Суздалев
Сначала пришла боль. Она вырвала меня из того небытия, в котором я находился. Потом вернулось осязание. Что-то ткнулось мне в бок. Раз. Другой. И снова покой. Потом появились запахи, точнее один запах. Это был тяжёлый крепкий дух зверя. Уши уловили его громкое частое дыхание совсем рядом. На этом силы мои закончились, и я снова погрузился в спасительный мрак, уводящий меня от боли.
Я ещё несколько раз выныривал из состояния небытия, но так и не мог целостно осознавать картину мира. Мне чудились голоса и лица разных людей, с которыми меня сводила судьба. Но чаще всего появлялся Тэгуй. Лицо его было строгим, и он мне что-то говорил, но я не мог разобрать слова.
Это продолжалось так долго, что показалось мне вечностью, и в редкие мгновения сознания я успел подумать, что это, наверное, и есть жизнь после смерти. Или последние реакции умирающего мозга, который превратил секунды агонии в вечность.
Но потом наступил момент, когда я очнулся, и неожиданно ясно осознал, что нахожусь в реальном мире. Я открыл глаза. Меня окружал почти полный мрак. Почти — какие-то неясные контуры окружавшей обстановки мой глаз всё же различал.
Я долго лежал в темноте, привыкая к ней. И когда обрёл способность видеть, понял, что лежу в каком-то шалаше, буквально сооружённом надо мной. В щелях меж набросанных веток показался свет, и я понял, что наступает утро.
Попытка пошевелиться далась с трудом, и я обнаружил, что не могу согнуть левую руку. И ногу тоже. Они были примотаны к чему-то твёрдому. В голове моей было какое-то отупение, какое бывает, когда тебя резко вырывают из объятий глубокого сна. Я попробовал приподняться на локтях, но тут же закашлялся.
Почти сразу напротив меня кто-то откинул шкуру, закрывавшую вход в шалаш, и тут же силуэт человека перекрыл появившийся на мгновение просвет:
— Очнулся! Молодец, Никон!
Ещё через пару мгновений до меня дошло, кому он принадлежит. Я убрал руку от глаз и увидел улыбающееся лицо Тэгуя.
— Я думал, что не выходить тебя, — сказал он с довольным видом. — Но ты сильный. Будешь жить. Хорошо. — Он влез в шалаш и тихонько похлопал меня по плечу.
— Тэгуй, что произошло? — просипел я, и понял, что горло у меня совсем пересохло и отвыкло издавать членораздельные звуки.
— После, Никон, после! Сначала попей.
Старик помог мне принять полулежачее положение и протянул открытую флягу. Я пил жадно, большими глотками, а он смотрел и улыбался.
Слева на ноге и руке были наложены шины, наподобие той, что я делал Тэгую, когда тот сломал ногу. Я вспомнил падение с лестницы. Похоже, легко отделаться не получилось. Нужно было провести диагностику своих конечностей, но сил пока на это не было.
— Давно я здесь? Как я сюда попал?
— Десять лун лежишь. Я думал, если ещё три луны ты не вставать, не поднимешься больше. Помрёшь совсем. Горячий был шибко.
Я кивнул. Похоже, кризис болезни миновал, и если не буду больше дурить, то пойду на поправку. Это — главное. Теперь, когда рядом был Тэгуй, положение моё не казалось мне таким уж мрачным.
Когда в голове прояснилось, и я окончательно пришёл в себя, старик помог осмотреть мне руку и ногу. Увы, это были переломы. К счастью закрытые. Однако мне ещё долго придётся пробыть здесь, прежде чем… А, собственно, прежде чем что? Плана у меня не было. Ирий сгорел, и что делать дальше я пока не имел ни малейшего представления.