— Но неужели Стужин не мог осознать свою болезнь и уехать? Он же понимал, что его последнее решение обрекает дочь остаться одной, наедине со своей болезнью в тайге?
Михаил Юрьевич ненадолго задумался, как бы подбирая слова, а потом ответил:
— Проблема здесь довольно сложная. Когда рассудок начинает распадаться, а способность мыслить ясно укрыта пеленой бреда, человек не может взглянуть на себя со стороны и сказать: «Я болен». Нужно не забывать, что Стужин находился в условиях изоляции. Он не мог открыться ни дочери ни профессору. При этом он чувствовал свою ответственность за происходящее в Ирие. Полагаю, что на него нестерпимо давил груз вины. Он не думал, что стал больным, он чувствовал, что подвёл всех жителей усадьбы, не устояв перед силой монолита. Добавьте к этому галлюцинации, усиленные лауданумом, и утрату главного в его жизни чувства — чувства контроля.
Он сумел создать огромную промышленную империю, однако не сумел спасти жену, и понимал, что история повторяется, и теперь на кону — жизнь дочки. И то, что он сам и являлся источником опасности для Сони, только усугубляло его чувство вины.
Но его самоубийство вызвано не малодушием и не совестью. И уж тем более не безразличием к судьбе девочки. Оно вызвано страхом за дочку. На обломках больного рассудка он построил единственное, как ему казалось, надёжное убежище: покончить с монстром и дать Соне шанс выжить до прихода помощи. Это не бегство и не признание поражения. Это последний акт контроля. Это победа любой ценой над вырывающимся на свободу чудовищем.
— Кажется, я начинаю понимать. Ваши объяснения весьма интересны. Но всё же в случае с Михаилом Николаевичем мы имеем некую точку, и интерес, который я проявляю к его судьбе теоретический. Однако осталась Соня, и есть её родственники, которые хотели бы забрать её из тайги и привезти в Петербург, чтобы обеспечить и устроить девушку соответственно её положению.
Что вы думаете о её нынешнем состоянии?
— Хмм. Вы же понимаете, что я не смогу дать вам ответ, ведь последние свидетельства о Соне весьма давние, а её появление во время вашей болезни не даёт нам никаких сведений для анализа.
— Ну, хорошо. Я бы хотел понять, хотя бы что произошло с ней тогда, двенадцать лет назад. Что вы скажете о дневнике Сони? И особенно о его окончании. Как понимать все эти символы? Мне показалось, что она рисовала их в неком подобии исступления.
— Скорее всего, вы правы. У нас нет свидетельств того, что произошло после самоубийства Михаила Николаевича. Мы можем лишь попытаться реконструировать дальнейшие события. Предположим, что девочка нашла труп отца вскоре после того, как он свёл счёты с жизнью. Почему вскоре? Ну, потому что в дневнике нет записей после дня, предшествовавшего ночи, когда Стужин покончил с собой. Сделай она подобное открытие позже, она наверняка что-нибудь написала в дневнике, оставшись в одиночестве.
— Мне тоже приходила в голову эта мысль, — заметил Суздалев.
— Мы знаем, что состояние Сони было крайне неустойчивым. В дневнике она постоянно упоминает голоса в голове, а также зрительные галлюцинации. Кроме того, дополнительное давление на её рассудок оказывали головные боли и отказ отца давать ей средство от них. Можно только догадываться, насколько тонким был волосок, на котором висели остатки её душевного здоровья.
Совершенно очевидно, что картина самоубийства отца произвело сильнейшее впечатление на девочку, результатом которого явилась немота. А то, что вы называете символами (или, возможно, даже принимаете за письмена) является графическим свидетельством процесса распада её личности. Боюсь, той девочки, которой она когда-то была, больше нет. Возможно, в ней ещё сохранились осколки Сони Стужиной, но из них уже никогда не собрать её обратно.
— Как вы считаете, есть ли надежда на то, что здесь её можно будет вылечить? Мне важно это знать. Ведь мне пришлось уехать, зная, что она осталась в тайге. Тогда мне казалось это правильным выбором, но сейчас меня гложут сомнения. Мне кажется, что я пошёл лёгким путём и лишил Соню шанса на нормальную жизнь, оставив её там, на краю света.
Михаил Юрьевич снова задумался, на этот раз надолго. Суздалев терпеливо ждал.
— Знаете, Никон Архипович, это сложный вопрос и на него нет однозначного ответа. Во время прошлой нашей встречи я сказал вам, что подобные состояния возможно побеждать должным уходом и любовью близких. Но мы с вами знаем, что самые близкие люди Сони и явились причиной помрачения её рассудка. Её опекуны — люди занятые. Да и вряд ли они готовы заменить ей отца и мать. Скорее всего, её отправят к нам, или в подобное учреждение, где о ней будут заботиться, но это и всё.