Её немота — её щит. Так цепляющийся за стебель травинки рассудок пытается уберечься от падения в бездну окончательного распада. Прошло много лет, и, судя по вашему рассказу, она нашла способ балансировать на краю этой пропасти. Она не говорит, чтобы не возвращаться в тот момент, когда её разум получил страшную рану при виде покончившего с собой отца. Что будет, если привезти её сюда и попытаться вернуть речь? Не разрушим ли мы то хрупкое равновесие, которого она достигла? Не погубим ли мы её окончательно? У меня нет ответа. Но мы с вами врачи, и знаем, что первое, чем следует руководствоваться в наших действиях — принципом «не навреди».
— Спасибо, Михаил Юрьевич. Вы, кажется, разрешили мои сомнения. Это очень ценно для меня. На днях вас, скорее всего, посетят наследники Стужина, и будут задавать тот же вопрос. Они сделают, как посоветуете вы. Что ж, остаётся надеться, что мы с вами не ошиблись.
Они ещё немного поговорили, и Суздалев откланялся, не став отнимать время профессора.
Никон Архипович покинул клинику и, оказавшись на улице, просто пошёл в направлении дома. Ему хотелось немного размять ноги и подышать свежим воздухом. Он уже оправился от полученных в путешествии травм и перенесённой болезни. Дышалось легко. После беседы с Михаилом Юрьевичем и мысли пришли в порядок.
«Какая всё же удивительная история получилась! Я не имею права оставить её просто в своей памяти. Похоже, придётся снова садиться за перо», — подумал Суздалев, улыбнулся, и посмотрел вверх. Над ним в пронзительной синеве плыли, не зная людских печалей, беспечные белые облака.
Эпилог
К вечеру ветер стих. Облака перестали лететь по небу, увязнув в разливающемся оранжевом зареве. Небо от этого стало напоминать слоёный пирог, составленный из оттенков охры, пурпура и сурика.
На поляне, где-то в сердце древнего леса, расположилось скромное стойбище: чум, пара людей, собака и нескольких ездовых оленей, пасущихся на привязи неподалёку.
Жилище располагалось на ровном, вытоптанном животными и людьми, месте, чуть в стороне от центра поляны. Верхушки жердей каркаса были тёмными от времени, да и шкуры, которыми был обтянут чум, уже успели полинять и выцвести. Впрочем, и жерди и шкуры, были ещё достаточно крепкими, чтобы их не менять.
Возле входа лежали пустые берестяные короба, а на шестах, вкопанных чуть поодаль, сушились какие-то травы, кожаные ремни, и тонкие ломти мяса.
Олени мирно паслись, переступая с ноги на ногу, время от времени встряхивая головами, чтобы отогнать докучливых насекомых. Неподалёку от них дремала в траве старая пегая сука, с мордой побелевшей от прожитых лет. Ей что-то снилось, и она то поскуливала, то рычала, беспокойно ворочаясь.
Посередине поляны горел костёр. Над огнём висел почерневший котелок, в котором закипала вода.
Всё стойбище выглядело просто. И если бы не этот металлический котелок, его можно было бы назвать первобытным, будто оно существовало здесь с тех пор, как появился лес.
Воздух был напоён ароматами летних трав, запахами нагретой земли и дымка, поднимавшегося от смолистых дров. В наступающих сумерках лес постепенно темнел, будто плотнее сжимая стволы деревьев, превращая их в тёмную непроглядную стену.
У очага сидел старик нэнг — седой, жилистый, с лицом, высеченным ветрами и временем. Он что-то мурлыкал себе под нос, неспешно поправляя поленья, весело потрескивающие в костре. Пламя отражалось в его чёрных глазах, которые, казалось, смотрят одновременно на предметы и сквозь них. И угадывалась в этом отрешённом взглядемудрость человека, привыкшего с рождения понимать мир не чувствами, а сердцем.
Рядом с ним на шкуре сидела девушка. Она аккуратно стягивала жилами края новой парки, её движения были неспешны и уверены — руки будто бы жили своей жизнью, не отвлекая хозяйку от созерцания огня.
Старик не любил разговаривать. А девушка не говорила вовсе. Но молчание не разобщало, а наоборот — сближало их. Ведь если не сотрясать воздух зря, можно услышать многое: шелест травы, стрекот кузнечиков, шорохи, далёкие и близкие, пение птиц. А там, где ухо уже не могло ничего различить, слышались иные звуки и голоса, которые большинство людей просто не в состоянии слышать.