Из псарни пропал Буян. Савелий клялся, что запирал дверь на засов, и всё же его нет. Я обошла двор, звала, но он не откликнулся. Только эхом где-то в лесу отозвалось, как будто он залаял один-единственный раз и сразу замолчал. Я очень боюсь, что он потерялся. Хочу уснуть, а утром проснуться, а он вернулся, как всегда, весёлый и озорной. Пусть бы только вернулся.
Ещё более странным, чем совпадение с легендами нэнгов, мне показалась эта запись с упоминанием нового приступа и пропажи Буяна. Девочка надеялась, что пёс вернётся, но я по журналу профессора знал, что через пару дней найдётся труп Сониного любимца.
Что-то зловещее происходило в усадьбе, и я был уверен: девочка что-то видела. Ещё более пугающим было то, что приступы стирали из её памяти отдельные события.
Я чувствовал — разгадка близко. Глаза мои нетерпеливо пробегали по строкам, выискивая ту самую деталь, которая, наконец, позволит увидеть настоящую картину случившегося.
Двадцать пятое июня
Мой дорогой друг!
Вчера я не могла писать — мне было очень плохо. Всё вдруг поплыло, и я словно провалилась в жар. Потом ничего не помню. Проснулась уже ночью. Папа сидел рядом, держа мою руку, и смотрел так, будто боялся, что я снова исчезну.
Он дал мне воды из озера. Пару дней назад она потемнела. И профессор не знает почему. Я боялась, что на вкус она станет хуже. Но нет, вкус не изменился. И она тоже мне помогает. Раньше я чувствовала после воды лёгкость и ясность в голове, а сейчас это скорее бодрость, и кажется, вода добавляет мне сил.
Сегодня мне уже легче, только всё вокруг кажется немного другим. Воздух пахнет, как после грозы, и, кажется, что даже стены дышат. Не знаю, стоит ли рассказывать отцу? Он итак сейчас выглядит уставшим из-за случившейся эпидемии.
Жаль, что ты только слушаешь, но не даёшь советов!
Двадцать седьмое июня
Мой дорогой друг!
Сегодня папа вернулся из тайги поздно, когда уже стемнело. Я ждала его на крыльце. Он подошёл ко мне и даже сначала не улыбнулся. Он долго смотрел мне в глаза. И я не знала, что мне делать. Он никогда так себя не вёл.
Потом я заметила, что у него забинтована рука. Я спросила, что случилось, — он ответил, что поцарапался о камень, когда спускался к ручью. И только тогда улыбнулся, чтобы меня успокоить.
Но бинт был тёмный, и по рукаву видно было, что он промок от крови. Папа, конечно же, не хочет меня пугать и думает, что я ещё маленькая, чтобы видеть раны.
За ужином он молчал. Профессор несколько раз начинал разговор, но папа думал о чём-то своём. Потом он вдруг поднялся, извинился и ушёл к себе.
Когда он проходил мимо, я хотела обнять его, но он только положил ладонь мне на плечо и сказал, что утром поговорит со мной, а сейчас ему нужно отдохнуть и выспаться.
Я вижу, что папу что-то беспокоит. И от этого у меня тоже душа не на месте. Но я его знаю, он всё равно мне ничего не расскажет о своих взрослых делах.
Второе июля
Мой дорогой друг!
Сегодня в доме стало очень тихо. Никто не говорил громко, и ходили все на цыпочках. Папа сказал, что мне лучше оставаться в комнате и читать. Я пыталась, но буквы плыли. Потом вдруг стало жарко и тесно в голове, будто кто-то налил неё что-то горячее, и оно распирало голову изнутри. Я прилегла отдохнуть и, наверное, опять случился приступ.
Когда пришла в себя, у кровати сидел папа. Он сказал, что всё прошло, и дал мне воды. Я выпила — она была всё такой же тёмной и бодрящей.
Я слышала как внизу Савелий и Иван о чём-то громко просят Августа Альбертовича. Я спросила у папы, что случилось. Он сказал, что ничего особенного и это взрослые дела. Так всегда говорят детям, когда случается беда. Но я уже не ребёнок.
В доме всё время пахнет лекарством. Мне кажется, будто стены слушают нас. Я очень старалась не думать о плохом, но всё равно страшно. Если бы мама была здесь, она бы меня обняла. Папа всё время занят. И только ты всегда готов выслушать.
Четвёртое июля
Мой дорогой друг!
Я не могла писать вчера. Не было никаких сил. И хоть папа и пытается меня уберечь от бед, что приключились у нас, но я уже не маленькая и всё понимаю.