Потом я пошла к себе. В обед услышала, как профессор поднялся к отцу — они о чём-то спорили. Я слышала их, но слов разобрать не смогла.
К вечеру боль стала невыносимой. Я вышла к отцу. Не помню, как дошла. Стены дома, казалось, колыхались, пол убегал из-под ног. В голове будто кто-то ворочал острой иглой.
Я постучала в дверь. Отец открыл. Он был бледен, и я заметила, что его руки дрожат. Он посмотрел на меня и спросил, как я себя чувствую. Я стала просить его дать мне обещанное лекарство. Было видно, что он не хочет. Папа уговаривал потерпеть ещё, но мне было ужасно больно, и я не могла это выносить. Я расплакалась и, сама себя не помня, побежала вниз. Думала только, что нужно добраться до озера и напиться.
Он догнал меня у крыльца, схватил больно и потащил обратно.
В спальне он уговаривал не пить воду из озера — говорил, что она губит нас. Я кричала, что не верю, что он просто мучает меня. Тогда он ушёл и запер за собой дверь. Я колотила в неё руками, долго плакала и звала, но никто не приходил.
Потом услышала шаги. Это был Август Альбертович. Он подошёл к двери и сказал, чтобы я не шумела. Я поняла, что он пришёл дать мне воды, но в этот момент хлопнула другая дверь — отец вышел из кабинета. Раздался выстрел, и стало тихо.
Я сжалась в углу и не знала, что делать. Было страшно, но не за себя — за профессора. Вдруг папа обезумел и убил его?
Но мои страхи не оправдались. Я услышала их приглушённые голоса в коридоре, а потом дверь открылась. Вошёл папа. Он держал кружку и сказал, что там лекарство, и я должна выпить всё до дна. Я послушалась. Чай пах странно и был сладко-горьким, но я готова была выпить что угодно, лишь бы перестала болеть голова.
Скоро мне стало тепло, будто всё тело наполнилось светом, а боль исчезла. Папа погладил меня по голове и сказал, что теперь всё будет хорошо. Я хотела спросить, простил ли он меня, но язык уже не слушался. Всё вокруг поплыло, и я уснула. Поэтому дописываю вчерашний день с утра.
Третье сентября
Мой дорогой друг!
Сегодня утром Август Альбертович уехал. Он даже не попрощался со мной. Но папа сказал, что выезжать нужно было рано, а профессор не хотел меня будить и сказал, что немцы не выносят сентиментальных сцен. Он отправился в Тальминск, чтобы привести нам помощь, так как, похоже, с Дмитрием Трифоновичем что-то приключилось. Папа сказал, что мы должны немного потерпеть, и скоро всё наладится.
С утра начала болеть голова. Но пока не сильно. Папа сказал, что если будет невмоготу, то с завтрашнего дня можно будет снова пить воду из озера. Я так и не поняла почему, но верю, что он знает как лучше для нас. Один день потерпеть можно.
Ещё папа сказал, что я уже взрослая и осталась в Ирие за хозяйку. Он показывал мне, где у нас кладовые и как хранятся дрова, уголь и съестные припасы. А в обед он научил меня готовить кашу и варить яйца. Я старалась, и получилось съедобно. Он сказал, что это его самая вкусная каша в жизни. Но, конечно, он просто хотел меня похвалить.
Но самое интересное было после обеда. Папа сказал, что хочет научить меня постоять за себя и что в лесу всякий должен знать, как пользоваться оружием. Мы вышли на луг, и я стреляла из папиного револьвера по мишени, сделанной из старого ведра. Честно сказать, мне не очень понравилось. Каждый выстрел больно бьёт по руке, а курок такой тугой, что болят пальцы его взводить и спускать.
За ужином папа был весел, и мы вспоминали разные истории, которые переживали вместе. Мне показалось, что он снова стал самим собой, таким, каким он был, когда мы приехали сюда.
Когда я ложилась спать, он поцеловал меня в лоб и сказал, что завтра всё будет по-другому. Я не спросила, что он имеет в виду — просто обняла его и тоже поцеловала. Сейчас он ушёл, а я решила выбраться потихоньку из кровати, потому что вспомнила, что ничего сегодня не писала.
Теперь сижу у окна и думаю, что же будет дальше? Как скоро профессор найдёт мне лекарство? Я так устала быть не как все. Хочу выздороветь, отправиться в Петербург, пойти в гимназию с другими девочками и, кто знает, завести себе там подруг?
Я перевернул страницу. Весь разворот был занят теми же символами. Что примечательно: все эти символы практически не повторялись. Я листал дальше — весь остаток тетради было заполнен этими странными не то значками, не то буквами, не то рисунками. Под конец их стало так много, что они чернили страницу, накладываясь друг на друга слой за слоем, так, что было невозможно уже толком их различить.