Главным же вопросом, требующим ясного и точного ответа, было осознание того, что же на самом деле происходит со мной и моей дочкой.
И размышляя над этим, я пришёл к двум неутешительным выводам, которые бы объясняли всё в равной степени достоверно.
Если поддаться мистическому настроению, то можно было предположить, что моя душевнобольная дочь столкнулась с неким сверхъестественным существом, которое было способно на какое-то время порабощать её разум и заставлять действовать по его воле. Позже и я столкнулся с этим существом, и так же попал под его временный контроль. Ритуальные убийства зверей, возможно, как-то усиливают его власть над нами. А возможно, если вспомнить легенду, дают ему силы вселяться в людей и перемещаться в предметы. В таком случае, и я и Соня можем становиться временными носителями этого существа, не зная ни его целей и не ощущая его присутствия, теряя над собой контроль по его воле.
Подобные рассуждения, услышь я их от кого-то в другом месте и в другое время, вызвали бы у меня в лучшем случае улыбку или даже раздражение, ибо я всегда был материалистом, а рассказы о сверхъестественном считал способом привлечь к себе внимание или отсутствием рациональности. Или и тем и другим сразу. Но не верить себе я не мог. И то, что я иногда полностью утрачивал контроль над моим рассудком, было неоспоримым фактом, который было глупо игнорировать.
Если же отринуть мистические составляющие, и рассмотреть все факты через призму строгого разума, то выводы напрашивались самые неутешительные. Мне следовало признать, что и я и моя дочь повредились в рассудке, а старая легенда, рассказанная проводником, послужила оболочкой нашей болезни, если так можно выразиться. В принципе Соня и так была больна. Её недуг лишь получил новую форму. Но возможно ли, что болен и я?
При всей строгости суждений — да. Я не могу кривить душой перед собой. Официально всегда считалось, что болезнь моей дочки является, вероятнее всего, следствием болезни моей жены. И толчком для её проявления, было потрясение пережитое девочкой, когда она стала свидетельницей смерти матери.
Однако Михаил Юрьевич, доктор, который занимался лечением дочки, в беседах со мной интересовался, не было ли у меня в роду людей с душевными болезнями. И хотя делал он это деликатно, и как бы исподволь, я понял, что он не исключает возможности, что не моя супруга, а я являюсь причиной Сониной болезни, или мы оба являемся.
Я не стал скрывать от него, что у меня в родне были душевнобольные. И когда он это узнал, то посоветовал мне беречь нервы. И хотя это опять звучало как совет, в общем, было понятно, что он не исключает возможности, что во время сильного потрясения и у меня может пошатнуться душевное здоровье. Являлась ли пропажа Сони таким потрясением? Безусловно.
Получалось, мне нужно было принять либо версию сверхъестественную, либо признать, что рассудок мой повредился. Я не знал, как делать такой выбор, ведь мне было известно, что дочка не в состоянии отличить реальность от видений. Стало быть, и я в случае болезни перестал бы понимать, где настоящее, а где плод моего воображения.
Во всей этой истории фигурировал монолит. Можно было считать его обычным заброшенным капищем исчезнувшего древнего народа, которое на фоне услышанной нами легенды, произвело на Соню и меня сильное впечатление, развитое в дальнейшем болезнью. А возможно монолит и в самом деле был вместилищем какого-то сверхъестественного существа, заточённого в нём.
Тогда я и принял решение уничтожить его. Рассудил я так: если мы с дочкой больны, то уничтожив монолит, мы уничтожим опору наших фантазий о нём. А если принять версию фантастическую, то мы уничтожим существо, которое явно, если и не желает нам напрямую зла, то уж точно не руководствуется нашими интересами. И неизвестно что оно ещё совершит, действуя в нашем теле и лишая нас памяти.
План мой был прост, и легко реализуем: дорогу я уже знал, а в Ирии имелась взрывчатка, которую использовали мои геологи для разведки. Нужно было лишь взять достаточное её количество, вернуться к этому проклятому камню, и разнести его на мелкие кусочки.
Правда, слабое место в плане имелось. Я не знал, смогу ли я сделать это. Какая бы из версий не была верной, я мог снова потерять контроль над собой. Существо реальное ли или порождённое моим бредом могло не дать мне совершить задуманного. Но я решил попробовать. Мне казалось, что чем быстрее я буду действовать, тем больше у меня шансов вернуть над собой полную власть.