Из черноты выплыл родной дом. Кто на этот раз лежал на полу приемного зала? Кажется, это был Рэмблес. Ужасное зрелище застыло перед глазами; Сайарадил казалось, что она уже вечность стоит на ледяном полу и смотрит, как по мрамору расползается кровавое пятно…
Из оков кошмара ее вырвал какой-то шум. По сравнению с предыдущим пробуждением этот раз был куда лучше. Шевельнув пальцами, Сайарадил поняла, что чувствует ноги, и открыла глаза.
Она лежала на пышном назарском матрасе посреди пустой комнаты; стены, пол и потолок были натерты воском, придавшим древесине темный оттенок. Единственным украшением пустого пространства являлась закрывающая окно штора, бывшая на самом деле отрезом роскошного жемчужного шелка. Из-за шторы послышался скрежет; должно быть, он и послужил причиной пробуждения. Сая знала – это ветка липы под порывами ветра скребется о стену. Знала она и штору, сама помогала ее вешать, сетуя на то, что столь прекрасная ткань расходуется попусту.
- Так забирай ее себе! – сказал тогда Сантар.
Но Сайарадил не нужен был этот отрез, ровно как и самому Сантару, а вот штора – очень даже требовалась…
Откинув одеяло, Сая села и оглядела себя. Ноги на месте. Лицо… Кажется, ран нет. Волосы не сгорели. Лишь на руках осталось несколько извилистых, похожих на след еловой ветки ожогов, гармонично вплетающихся в шрамы на ладонях… Но ожогами Сайарадил было не напугать. Она осторожно встала на ноги. Голова закружилась – то ли последствия удара молнией, то ли долгий сон и голод. Итак, она в Убежище, дома у Сантара. Здесь Сая бывала всего пару раз: Сантар этот дом не любил и после смерти отца жил то у Чен-Ку, то у знахарок… Интересно, почему ее положили сюда?
Выйдя из комнаты, Сая прошла по коридору и толкнула входную дверь. В лицо ей ударил прохладный порыв ветра. Часа два – три пополудни, пустая улочка, тишина вокруг; впрочем, это была самая окраина Убежища, здесь мало кто жил. Впереди Сайарадил ожидали три ступеньки крылечка; девушка преодолела их не без труда. Тело слушалось плохо. Ничего, все образуется. И это она тоже переживет…
- Куда ты?..
Сантар подхватил ее у самой земли: девушка даже не заметила, как ее повело в сторону.
- Тебе надо лежать! – строго сказал Сантар и осторожно повел ее к дому.
Сая не сопротивлялась.
- Почему я не у знахарок? – спросила она; голос у нее оказался ослабший, еле слышный.
- Там сейчас нет места для нас двоих… Да и у Чен-Ку тесновато.
- Ну так оставил бы меня одну.
- Ага, чтобы ты встала и убилась на ступеньках? Знахарки велели от тебя не отходить, предупреждали, что могут быть проблемы с координацией, – сказал Сантар, толкая входную дверь ногой. – Сай… Это же из-за меня.
- Что уж теперь, – отмахнулась Сая, если вялое дерганье рукой можно было так назвать.
- Нет, – перебил ее Сантар. – Все это – моя вина. Я попался Верховному, словно последний дурак. Из-за моей глупости тебя послали на север, угрожали семье. А теперь еще и молнии…
- Ты же ими не управляешь, – успокаивающе заметила Сая.
- Верно, – Сантар помрачнел. – Из-за того, что я этим не управляю, пострадала ты. И другие могут. Раньше я этого не понимал, теперь вот понял.
- И что решил?
- Выход ведь только один. Но… не могу решиться.
Он вновь уложил ее в постель, а затем принес еду – наваристый суп с длинной райгонской лапшой, от запаха которого у Сайарадил заурчало в животе.
- Неужели сам готовил? – восхитилась она, прихлебывая бульон.
- Чен-Ку, – буркнул Сантар. – Ешь давай, пока лапша не разбухла.
Суп был прекрасен. Когда Сая отставила пустую миску, Сантар жестом фокусника вытащил из-за спины пирожки со сладкой бобовой пастой. Сайарадил восхищенно ахнула. В Эндросе настоящую бобовую пасту было не достать – особенно с началом войны, а Сая очень ее полюбила, пока зимовала в Убежище с Чен-Ку… Неужели Сантар запомнил такую мелочь?
- Как давно я в Убежище? – спросила она, слизывая с пальцев сахарную пудру.
- Всего вторые сутки.
- Ты видел Отшельника?
- Угу… Не помнишь? Ты ведь даже говорила ему что-то, – ответил Сантар, еле сдерживая смешок: очень уж забавно было наблюдать, как заспанная Сая со всклокоченными волосами поедает пирожок с таким видом, будто важнее дела на свете нет.