…каков экономический и политический расклад
Быстро и весело щелкал ключ в замке, что-то топало, шелестело, сыпалось, падало, хихикало, кричало мне наверх. Я спускался к нему, и, ловя ребенка в себе, смотрел на его сумки, карманы, на него самого, будто он мог измениться, чтобы радостно удивить меня. С жаждой, будто желая в чем-то удостовериться, читал газеты, которые он приносил, и ждал от него необычных новостей, рассказов и вообще чего-то нового. Мы, наверное, вместе ждали чего-то, надеялись, что нужно чего-то дождаться, и весело проводили свои вечера, тратили друг на друга время. Мы ждали чего-то и ждали потому, что подсознательно чувствовали — наши отношения должны что-то развязать в нашей жизни, к чему-то нас подвести, к концу какому-то.
— Вот смотри, какие яблоки купил! — Он весело тер свои жидкие волосы ручкой. — У нас в Крыму такие раньше были. Откуда яблоки? — спрашиваю. «Из Крыма», — говорят. Вот, узнал. Попробуй, их сейчас даже в Ялте нет. Они назывались Сенап.
— Может быть, Синоп?
— Нет, Сенап, точно помню, и продавались обернутыми в папиросную бумагу.
Холодильника не было, и скоропортящиеся продукты мы вывешивали за форточку на мороз.
Потом что-то начинало звякать, стукаться тусклым фарфоровым стуком, журчать, шипеть и шкворчать на газовой плите, появлялись вкусные запахи, появлялась, отражаясь в полировке стола, запотевшая от московских морозов, бутылка крымского вина. И мы заново вспоминали нашу странную встречу, которая не должна была состояться. И поражались тому, что все еще живем здесь, что спасаемся в этом доме. Получалось, что ради нас, для того чтобы здесь поселился Ассаев, а уж потом и мы, свершилась вся эта трагическая перестройка. И я слушал его, уже не разбирая слов, я слышал музыку его речи.
И ночи наши были такими, может быть потому, что он думал, будто я так уж этого хочу, будто и ту функцию он добровольно исполнял за какую-то женщину, либо сам избывал что-то мучительное во мне. Он стал всем для меня: женщиной и мужчиной, и уже становился персонажем.
И часто мы ходили с ним в тот холодный год в театры, к импрессионистам в Пушкинский музей. Потом, в киоске на Киевском, он покупал маленькую бутылку «Мартини» и я соглашался с ним — с ней нам будет веселее добираться, необходимое для наших организмов утонченное горючее. В электричке я все сжимал ягодицы на холодном сиденье, подкладывал перчатки. Потом мы быстро шли с ним от станции к даче. Такой каленый мороз, что в воздухе запах горения. В носу хрустит от холода. Плоскими кристаллами вспыхивал на дороге снег, и остро, болезненно взвизгивал под ногами. Сосны продолговато скрипели всем телом своих стволов. Я вспоминал, как в детстве шел с родителями от бабушки и закрывал глаза, чтобы быстрее вернуться в наш теплый дом и заснуть. Мерзли и чувствовались коленные чашечки.
Так тепло было на этой нашей деревянной даче, что хотелось зарыдать от счастья. Слышно жаркое локомотивное гудение газовой печи за дощатой стеной.
— Наша маленькая крепость, спасающая от ужаса судьбы, — сказал он. — Анварик, это мы с тобой и как я счастлив!
— Анвар, давай убежим в Крым и никогда не вернемся.
Я тихо смеялся.
— Там много твоих собратьев, татар, а значит, и моих тоже.
Я тихо смеялся.
— Слушай, а что означает твое имя?
— Анвар с арабского значит — лучистый свет.
Он так и подскочил.
— Ты подшучиваешь надо мной как всегда, — недоверчиво засмеялся он.
— Нет, это правда — лучистый свет.
— Невероятно, я же говорил-говорил, что ты — Фонарик, это же я сам придумал. Как это красиво — лучистый свет.
семь
В вязкой и тяжкой сонной тишине, из другого мира зазвонил будильник. Суходолов поднялся, и мне было очень тяжело за него. Потом я слышал, как он собирался в прихожей. А потом он открыл дверь, и я услышал его возглас, услышал топот ног, морозный скрип, визг досок и чужой голос, у меня сжалось сердце. Да, это был чужой голос Ассаева. Плоско стукнулась заледеневшая сумка, брякнулась рукавица, потом каменно грохнулась обувь. Я встал и быстро оделся. У них был очень напряженный разговор.
— Анвар — Георгий Аббакумович… Анвар — Георгий Аббакумович…
Слышал я Ассаева, стоя у двери.
— Ты че, Леша? Что, мне уже и приехать нельзя…
Спустился вниз. У Ассаева было морщинистое, словно изжеванное лицо. Шапка набекрень. Свесился со стула набок, колени широко расставил. Он замолчал при виде постороннего. Чтобы не обижать меня, как постороннего.