И я вдруг вспомнил такие же Аселькины слова, даже ее интонацию услышал.
— О чем ты думаешь, Анвар?
— Так, ни о чем.
— Нет, ты о чем-то подумал.
— О тебе… Марусь, мне иногда кажется, что ты можешь завязать его на мне бантиком и сделать подарок самой себе.
— Что? — испуганно нахмурилась она.
— Ты так двигаешься сверху, что можешь завязать его бантиком! — я со смехом показывал на свой член.
— А-а, — поняла она и шутливо-обиженно добавила: — Приличный человек после этого предлагает девушке жениться.
— Знаешь, Марусь… Я когда-то из одного только чувства приличия женился. И что из этого вышло — и ей и себе жизнь испортил.
— Да-да, — с серьезным видом кивала она головой. — Смотри, Анвар, у тебя растяжки здесь, как после беременности бывает.
— Ладно… Давай лучше кофе с мадерой выпьем!
— Ты хочешь напиться, Анвар?
— Нет, просто для вкуса.
— У тебя какая-то тревога в глазах, блеск такой трогательный…
Было сыро, и когда мы шли за водой на источник, снова видели много дождевых червей.
— Червь кольчатый, — сказала она. — Гермафродит, откладывает яйца в коконы.
— Ничего себе! Точно?!
— Да, я же биолог по образованию.
— Это удивительно!
Оставили баллоны с водой и лежали в траве на откосе, смотрели на серые облака. Лицо уставало от рассеянного солнца и фальшивой улыбки. Она кинула палку, и Кен просто побежал, не прослеживая траекторию ее полета. Он бежал так, будто был в большой обуви.
— Поедем с тобой летом в Крым?
— К твоему знакомому писателю?
— И к нему тоже.
— А сколько ему лет?
— Почему он тебя так интересует, Марусь?
— Интересует? Нет, просто переклинило. Ищи, Кен, ищи.
Кен оборачивался на нее.
— Кена возьмем с собой, если он не будет ко мне приставать.
— Он будет приставать к твоему писателю.
Кен повернул на меня свою морду, еле видную в высокой траве. Он не мог найти палку.
— Да-да, поедем, — кивала она и щурилась на солнце. — Потерял, Кен?
Он прибежал без палки и скулил, словно это мы были виноваты. Она взяла другую палочку, взмахнула рукой, но не кинула ее, а Кен убежал, подбрасывая набок зад. Поискал и обернулся. Она кинула палку.
— Кажется, что слышно шум прибоя. А почему бы нам действительно втроем не поехать в Крым?
Она слушала меня и щурилась на солнце.
— Молодец, Кен.
Он принес палку и ждал, когда она снова ее кинет.
— Смотри, какие облака, — сказала она, кидая палку. — Низко так, кажется, черный дяденька выйдет из-за угла.
— Да, точно.
Кен принес палку. Она вздохнула и кинула её.
— Здесь облака кажутся низкими, потому что нет высотных домов.
— Да, точно.
Кен добросовестно принес палку и ждал. Она засмеялась.
Возвращались усталые. Я снова хотел сказать о Крыме и промолчал.
Она повернулась ко мне и так глянула, будто хотела, чтобы я сознался в чем-то, и промолчала.
— Марусь, у тебя тоже такой блеск глаз — сиротливый…
Легли спать все втроем и проспали до самой ночи.
— Давай гулять, как ряженые, — сказал я.
— Ура, давай, — сказала она, и что-то еще сказала и засмеялась.
Я вздрогнул, услышав звонкую мелодию ее голоса. Мы разделись догола, и я надел старый драный тулуп, а она — мою дубленку, которая была ей велика. Ярко горел свет.
— …….! — говорила и говорила она.
А я разглядел ее лицо. Оно неузнаваемо изменилось, как-то опростилось.
Её лицо, казавшееся мне еврейским, неопределенным, ускользающим, с этим взрослым, городским знанием жизни в глазах, вдруг стало лицом наивной деревенской девчонки, со счастливо блистающими глазами. Я почувствовал, что знал ее очень давно, когда ее сотворил бог для меня, а потом забыл и вот сейчас в эту секунду узнал. Я знал, что такое у нее будет лицо, когда она, в халате, будет ждать меня с работы и переживать, а потом будет рассказывать мне о событиях своего дня, будет жаловаться на кого-нибудь, а потом будет любить меня так, как это у нее одной получается. Удивительной красотой сияло ее лицо, а она даже и не знала об этом.
Новенькая синева весеннего неба, ярчайшая половинка луны. Высокие сосны кажутся под наклоном и составляют конус в небе. Сквозь их лапы выскальзывают звезды, то удлиняя, то укорачивая свои острые лучики. Одна из них крупная, словно ночное солнце. На жестяной крыше влажно серебрится лунное пятно, на котором покачивается тонкая остистая тень ветви. Холодно блестят все выпуклые части машин. Вдруг быстрое движение звезды — летит самолет. Какой-то интимный шорох и скрип молодой земли под ногами.