— Мы как пастухи, — сказал я. — Кнутика не хватает.
Она влюбленно смотрела на меня.
— Муххамед тоже был пастухом, — серьезно сказала она.
— А кто это?
— Ты разве не зна…, — она удивленно подняла брови.
Я засмеялся и посмотрел на нее, она тоже смеялась, и глаза ее счастливо блистали.
— Маруся, сука ты ебаная, убить тебя хочется!
— А ты пидор… хочется быть в тебе, хочу быть тобой! Хочешь, умру?
— Верю.
Утром рассматривал ее тело и так удивился, что даже разбудил ее.
— Что, Анвар, что?
— Это невероятно — я вижу, как в твоих венах пульсирует кровь!
— У тебя что, рентген в глазах?
— Нет, ты сама посмотри — у тебя прозрачная кожа.
— Да, надо же, не обращала внимания.
В обед она уехала. Завтра ей на работу. Было жарко. Я стоял на крыльце.
Потом увидел на улице Глашу. Я вошел в дом и вышел, и поймал себя во времени на этом крыльце, и понял, что я схожу с ума, что я не могу без женщины. Я приложил ладонь к ширинке — он был измученно вял, но где-то там, в глубине он напряженно дрожал, и яйца поджались твердо, как грецкий орех. И я вдруг почувствовал, что я не хочу женщину, потому что женщина будет только краткой передышкой перед еще большим мучением, я только буду бесконечно скользить по их спинам, непрестанно желая страшного и неизбывного, чего требует этот срединный бесполый монстр.
Выпил бутылку вина и вышел. Жарко. Вокруг теснятся мясистые, жирные листья. И как ужас какой-то отделилась от скамьи Глаша. В молчании мы шли рядом. В Парке Дома творчества в этой душной ночи я коварно напал на нее. Даже ничего не говорил, только какие-то сексуальные энергетические сгустки в виде слов. Я повалил ее на скамью, снял трусы, показавшиеся детскими, и ткнулся в нее топором лица.
— Ты же любишь Марусю… ты ее любишь… Мне она нравится…
— Хватит! — вскрикивала она и сильнее прижимала мою голову. — Я Вову люблю!
Тошнило. Я поднял голову и увидел парящие в ночи снежинки.
Отдышался и снова ткнулся меж ее ног.
— Еще! Да, так-так… Вова!
Сдерживал тошноту, и эти скользкие кулачки вращались в моем горле, снова сглотнул, и там что-то провернулось, хрустнуло и комковатой струей ударило через рот и нос, я сблевнул, и еще раз рыгнул прямо туда…
— Дуряк, дуряк! — кричала она и закрывалась, отряхивалась ладошками.
— Фу ты дуряк, ай, щипет же, фу!
Подошел к дому и отшатнулся в ужасе — на дорожке, у ступеней, в свете голой лампочки, копошились черви. Так много, будто кто-то специально набросал их. Это были ненормально вытянувшиеся, розовые, бежевые, коричневые, красные и полосатые дождевые черви, клубками и отдельно.
Почувствовал ее трусы в своей руке.
пятнадцать
— Как таинственно, будто заговорщически перекликаясь, по-хулигански поют соловьи на кладбище… какие-то разбойники… О, боже, как здесь все изменилось! — радовался Суходолов. — Зелень как будто выдавили под поршнем, трава стиснула дорожки. Я бы не узнал наш дом. Какой хороший у нас дом! Как здесь хорошо, Фонарик. За нашими окнами лес. В лес входишь, как в просторную комнату. Как ты чисто все убрал, как сияет все в ванной… А это что такое? Красивое…
— Это заколка женская… Я сестре купил.
— О, давай в лесу посидим, откроем наш сезон, отметим? Ведь я привез тебе завещание, Фонарик, видел бы ты, как тряслась эта старуха перед нотариусом, как она все время забывала твое имя.
Ну и что ж, буду вечно послушный я.
От судьбы все равно не уйдешь.
И на что нам судьба равнодушная…
Э-х, нет любви, мы и так проживем…
Э-э-э-х, что мне го-оре…
Жизни мо-оре надо вычерпать до дна-а-а. А-а-а.
Не уходи, тебя я умоляю!
Слова любви сто крат я повторю. Пусть осень у дверей, я это твердо знаю.
Но все ж не уходи, тебе я говорю. Наш уголок нам никогда не тесен. Когда ты в нем, то в нем цветет весна…
— Этой весной очень много чуларки, то бишь мелкой кефали у берегов. Моря не видно за спинами рыбаков. Нашли занятие. Продают ее тут же, за пять рублей килограмм. Сидит старик в большом кресле, рядом надпись: «Учу рыбалке — 5 гр.». Смешно так.
— Саня Михайловна передает тебе привет. Она ни к кому так не относилась, как к тебе. Прониклась. Я думал, она уже никогда не выучит твое имя.
Открытое окно в лес. На подоконнике магнитофон.
— Интересно, какое твердое это «Че», у Лещенко: «Ну и Чь-то ж», слышно какой раньше был русский язык…