— Сирота.
— Так что ты хочешь сказать?
— Вы ничего не знаете! Он коммунист! — воскликнул Красный брат. — Он наплетет вам всяких небылиц. Нечего его слушать! Он коммунист!
Доктор повернулся к Красному брату:
— Откуда вы знаете, что он коммунист?
— Немцы отправили его в лагерь.
— Сколько же ему было тогда лет?
— Десять или одиннадцать.
— Коммунист в десять лет? — Доктор устремил на брата долгий, пристальный взгляд, в то время как тот бормотал какие-то бессвязные слова.
— …Он не верит в бога, у него нет ничего святого, — выговорил тот наконец.
Доктор глядел на монаха почти с презрением. Он долго молчал, потом спросил:
— Из чего вы это заключаете?
— Он не исповедуется…
— В другом месте он, может быть, и ходил бы на исповедь. — Затем, глядя Танги прямо в глаза, доктор сказал: — Теперь говори.
Танги плакал. После первых минут возмущения в душе у него не осталось ничего, кроме пустоты и усталости. Он сделал над собой усилие и заговорил:
— Его зовут Антонио Фуэнтес Мазос. Ему пятнадцать с половиной лет. Он работал в мастерской пластических материалов. Там работа легче, чем в других мастерских. На прошлой неделе он попытался отправить тайком письмо домой, чтоб рассказать, что голодает и мерзнет. Он просил мать прислать ему теплое одеяло. Я знаю, о чем говорилось в этом письме, потому что Фуэнтес не умеет писать, и я написал это письмо за него. Он собирался передать письмо капо, который прикинулся его другом. Фуэнтес обещал отдавать капо свои чаевые в течение целого месяца. Капо может выходить в город, и он дал слово, что отнесет письмо на почту… А вместо этого он выдал Фуэнтеса. Третьего дня Фуэнтеса жестоко избили. В дортуаре мы считали, сколько он получил ударов: ровно сто десять. Вся спина у него посинела и распухла… Я сам видел ее вчера. Здесь товарищи часто зовут меня на помощь, когда больны: они считают, что я все знаю, потому что я умею читать и писать. Я всегда лечу их фурункулы и раны. Я ухаживал за Фуэнтесом как умел и смазал ему спину оливковым маслом. Фуэнтес жаловался мне, что временами теряет зрение. Но, к несчастью, тут я ничем не мог ему помочь. Два дня ему ничего не давали есть. В наказание его оставили без хлеба. И два дня он только и делал, что стоял на коленях — в дортуаре, в столовой, везде… Красный брат сказал вам, что еще вчера он бегал во дворе. Это правда, по потому, что его заставили «крутить мельницу». Вы знаете, что такое «мельница»? Нет? Так послушайте. Красный брат и капо стали по углам двора и заставили Фуэнтеса бегать по кругу. Они хлестали его по ногам узким ремешком, который здесь называют «живчиком». А вчера Красный брат велел перевести Фуэнтеса из пластической мастерской в прессовую… Остальное вы знаете сами.
Наступило долгое молчание. Танги вытер глаза. Он говорил спокойным, ровным голосом. Он чувствовал, что его ничто не может удержать, даже опасность, которой он подвергает себя. Он знал, что с ним не может случиться ничего хуже того, что он уже испытал; он знал, что очень трудно убить ребенка.
— Благодарю вас… — сказал доктор размеренным голосом. — Я сейчас же осмотрю раненого мальчика и выясню, имеются ли на нем следы насилий, о которых вы говорите. Я прикажу также исследовать ему глаза. К несчастью, вашего показания недостаточно. Нужен второй свидетель, чтобы оно имело законную силу. Вы могли бы найти еще одного очевидца?
Танги колебался. Он мысленно оценивал своих товарищей, одного за другим, и наконец ответил:
— Не думаю. Они слишком запуганы.
— Понимаю. Очень жаль!
— Я буду вторым свидетелем!
Танги обернулся. Это сказал Фирмен, шестнадцатилетний отцеубийца. Он смотрел на Красного брата, презрительно скривив губы.
— Да, все, что сказал Танги, — чистая правда. Но он не сказал вам, что сам наказан на целый месяц. Что он уже неделю сидит без хлеба… Он вам ничего не сказал о себе…
— А я могу подтвердить, что слышал у себя в мастерской, как ребята рассказывали историю маленького Фуэнтеса. Они говорили то же самое, что и этот малый.
Это вступился Матео.
— Ваше показание чрезвычайно важно, сударь. Вас будут считать объективным свидетелем, не связанным с заинтересованными сторонами. Ваше показание чрезвычайно важно, и я вам очень признателен.
— Но всем известно, что этот человек либерал! — запротестовал Красный брат. — Он никогда не бывает в церкви, он не ходит к причастию!
V
Танги не был ни избит, ни наказан. Он сам удивлялся образовавшемуся вокруг него молчанию. Красный брат теперь делал вид, что не замечает его. Жизнь шла своим чередом, как будто ничего не произошло. Фуэнтес вернулся без руки. Его освободили от работы. Он рассказал Танги, что какой-то врач осматривал ему спину и ноги и расспрашивал о происшествии. Танги хотелось знать, чем все это кончится. Он решил, что братья, должно быть, испугались. Но все его вопросы наталкивались на стену молчания. Танги словно не замечали. А он был только рад, что его не замечают; он боялся лишь одного: что наступит день, когда его снова начнут замечать.