— Эти достойные служители церкви заботятся о телах и душах ваших. Они создают из вас людей, иногда даже… вопреки вам самим. Конечно, порой им случается и ударить. Конечно, подчас вы жалуетесь… Но разве металл не жаловался бы, если бы мог, когда кузнец бьет его молотом; и, однако, как гордо выглядит он, когда становится произведением искусства! То же происходит и с вами, дети мои…
Танги слушал среди всеобщего молчания. Он спрашивал себя: не насмехается ли прелат? Но епископ, казалось, говорил совершенно серьезно. Танги почувствовал отвращение.
Войдя в столовую, воспитанники были потрясены, увидев на столах фарфоровые тарелки; в каждой лежало по куску хлеба, апельсину и мандарину. На всех столах высилось по два кувшина с красным вином. Все уселись и зааплодировали поварам, которые внесли два больших котла: в одном был суп, в другом — картошка с мясом. Танги не верил своим глазам, не верил своему рту. Он съел свой апельсин вместе с кожурой, а теперь ему еще дадут мяса! Он невольно потирал руки.
Епископ ненадолго появился в столовой. Он попробовал еду из котлов и в восторге воздел руки к небу, как бы говоря: «До чего вкусно!» Воспитанники зааплодировали ему. Его преосвященство окружали какие-то изящно одетые господа, которые без конца расточали улыбки. Танги подумал про себя, что, право, вокруг этого не стоило разводить столько церемоний! Но он не хотел поддаваться дурному настроению и не стал размышлять на эту тему.
— Какая мерзость!
Фирмен никогда не заговаривал с Танги со времени их первой злополучной встречи, и Танги удивился, почему тот вдруг обратился к нему.
— Меня просто тошнит. Ты видел его толстое брюхо и перстни на пальцах? И это ученик Христа! Во всяком случае, Христос неплохо кормит своего помощника!
— И нас тоже. Благодаря епископу нас накормили мясом. Вот уже три года, как я здесь, а вижу мясо в первый раз!
Танги не хотел делиться своими мыслями. Он давно научился не доверять никому и ничему. Он был всегда настороже.
— Я предпочел бы есть одну ячменную кашу, лишь бы не видеть этой комедии. Ты что, не понимаешь, что он издевался над нами?
— Почему?
— «Почему, почему»! А его анекдот с металлом, который любит, чтоб его ковали! И ты способен проглотить такую пилюлю? Что до меня, то она не лезет мне в глотку! Меня от нее тошнит, как и от его жирного брюха! Он знает, что здесь творится. Не всё, конечно, но главное знает. И, должно быть, одобряет… Ну уж дудки! Ты понимаешь?
— Да.
— И это все, что ты думаешь?
— Нет.
Наступило молчание. Фирмен стоял, прислонившись к стене. Все воспитанники расположились у этой стены, греясь на солнце. Кое-кто жевал; большинство уселись на землю и дремали. Танги искоса следил за Фирменом. Юноша чертил ногой полосы на пыльной земле.
— Я собираюсь смотаться, — сказал он, понизив голос.
Сердце у Танги замерло. Он уже давно лелеял эту безумную мысль.
— Они тебя поймают.
— Стоит рискнуть. Кто не рискует, тот ничего не добьется.
— Удрать отсюда, может, и удастся, но что делать дальше? Они тебя наверняка изловят.
— Может быть. Но, если я пробуду хоть три месяца на свободе, они мои!
— А после ты получишь лупку.
— Ну, знаешь… Я тут немало натерпелся. Мне уже все нипочем.
Танги еще не решался открыться ему. Однако он чувствовал, что Фирмен такой человек, которому можно довериться. Он начал:
— А хорошо бы оказаться на свободе!
— Тебя прислали из муниципалитета? — спросил Фирмен.
— Да.
— Тебе долго ждать. Пока не исполнится двадцать один год.
— Знаю.
— А сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
— Ну что ж, осталось всего пять!
— Это очень много.
— Как на чей взгляд!
Когда Танги слышал крики избиваемых товарищей, он дрожал от страха. И все же теперь он знал, что ему надо бежать отсюда, хотя еще и не решил, как это осуществить. Он посмотрел на красивое, точеное лицо Фирмена. У него были большие зеленые глаза, опушенные длинными ресницами, прямой тонкий нос, полные красные губы. Когда он улыбался, между ними блестел ровный ряд белых зубов. Красивое лицо высокого, стройного юноши казалось немного женственным, но Фирмен отличался на редкость твердым характером.
— Правда, что ты убил отца?
— Да.
— Почему?
— Он был жалкий тип… Вечно он хныкал. Стоило ему напиться, как он шел ко мне и начинал приставать: «Фирмен, мальчик мой… Ты мое утешение, моя единственная опора! Дай мне немного денег! Хоть немножко!» Под конец мне это осточертело!