– Вот как. Спасибо…
Идана Мерседес положила тяжелую трубку на рычаг с таким видом, словно ее змея за ухо цапнула.
– Дорогая? – забеспокоился супруг.
– Вирджиния пришла в себя. Идет на поправку.
Гонсало Николас Веласкес тихонько вздохнул.
Будем честны с собой. И про себя.
Никогда. Ни за что. Не простит его жена свою невестку.
Вроде бы и не виновата ни в чем Вирджиния, но именно с ней в дом пришло горе. Не будь ее мать одной из этих рыбин, не принеси Вирджиния свою кровь в дом Веласкесов – и не случилось бы несчастья. Прожил бы Самуэль свою жизнь спокойно, женился бы на какой-нибудь клушке, изменял бы ей регулярно, детей наплодил…
Внуки-то есть.
А вот сыну пожить не удалось. Убили. И объясняй, не объясняй, что во многом он и сам виноват, что никто его не заставлял принимать сомнительные предложения…
Он уже пытался.
Идана поджала губы и заявила, что если бы не Вирджиния, никто бы этих предложений и не делал. Может, оно и так.
Только сама Вирджиния четко понимала, что надо бежать. А сын считал, что он самый умный. За что и поплатился, бедолага. С точки зрения Гонсало, виноваты были оба. Почему сын к отцу не пришел? Почему не посоветовался? Гонсало сразу бы ему сказал, что это не партнеры, от светских игрищ и заговорщиков надо подальше держаться. Целее будешь. Хотя и так все ясно.
Самуэль знал, что поступает неправильно, но жадность задавила разум. Вот и вляпался.
Конечно, Вирджиния тоже виновата, но и Самуэль хорош. Так что вовсе задавить невестку Гонсало не позволит.
– Когда детям скажем?
– Когда точно будет известно, что Вирджиния идет на поправку. Да и Мерседес завтра замуж выходит, не надо портить ей событие.
– Думаешь, испортит?
– А если она захочет, чтобы мать присутствовала на свадьбе и отложит торжество?
Аргумент был веским. Гонсало не так, чтобы сильно радовался выбору внучки, но… и что в нем плохого? Муж из благородных, жену защитить может, более того, он ее любит.
А что старше… Каждый мужчина знает страшную тайну, которая передается из уст в уста. Главное – не при женщинах.
Женщины стареют быстрее.
Мужчина может сделать ребенка хоть до девяноста лет. А вот женщины уже в сорок лет дитя могут не выносить… так при Идане он этого не говорил, и не думал. Так что разница в возрасте в пользу мужа – не страшна. Хуже, когда жена старая, а муж молодой. Так что выходит Мерче замуж – и хорошо. Вряд ли будет много желающих на ней жениться после всей этой истории.
Кстати – еще один повод поскорее брак заключить. Пока тан Мальдонадо не передумал.
– Как скажешь, дорогая. Чем сейчас внучка занята?
– Платье творят, – фыркнула сеньора Идана. – Даже не представляю, что можно за день сделать, но эта Тереза приказала закупить ткань, кружево, вызвала каких-то швей… хорошо, что Мерседес у нас красавица. Ее дурным платьем не изуродуешь.
Гонсало опять промолчал.
У него был большой опыт семейной жизни.
Три подруги – или уже четыре, с примкнувшей к ним Висентой, действительно творили платье.
Мерседес стояла перед зеркалом, словно облитая нежной тканью, а Тереса прикладывала кружева и так, и этак.
– Мерче, тебе нельзя пышное платье. Ты и сама по себе фигуристая, а если еще нижних юбок напихать, да кружев налепить, вообще будешь, словно взбитые сливки.
– Может, оно и неплохо? – хихикнула Висента.
– У нас другая цель. Нам нужно, чтобы супруг восхищался, а не искал жену по три часа в платье. И вообще, такую фигуру надо подчеркивать! Вот, смотри! Кожа у тебя белая, так что нам нельзя ни белый цвет, ни даже слоновую кость. Будешь желтизной отдавать. А вот если розовый лед… красиво?
Мерседес была согласна, что красиво.
Ткань платья была белой, но с таким нежным-нежным оттенком розового. Почти совсем незаметным. Как будто заря бросает отблески на громадную льдину.
Никаких пышных юбок Тереса не допустила, прямые линии, длинные рукава до запястья, длинная юбка с небольшим шлейфом, квадратный вырез, на котором невольно останавливались глаза всех входящих в комнату мужчин. Тереса, вредина такая, еще и розочками из кружева его подчеркнула. И сейчас прикладывала те же розочки на отделку.
– Нет, пожалуй, хватит. А вот в волосы вплетем. У меня есть подходящие ленты.
– Херардо онемеет, – улыбнулась Мерседес.
– Мне кажется, ты ему любой нравишься? – подняла брови Феола.
Почему-то (может, сказалась шаманская выучка?) она чувствовала себя в ответе за подруг. И решила проследить, чтобы их никто не обидел. Мало ли что?
– Нравлюсь, – согласилась Мерседес. – Но Херардо художник, он любит глазами. И ему приятно, когда я так выгляжу. Он сказал, что бриллиант нуждается в платиновой оправе.