Графин с вином полетел в выгребную яму, туда же отправились бокалы, туда же – ключ от спальни отца. Это Патрисио думал, что ключи только у него. А на самом деле… у Розы – и то были. Мало ли что? Вдруг отцу плохо станет, а к нему и войти нельзя будет?
Вот Роза потихоньку и сделала себе копию. Конечно, только из лучших побуждений! Кто-то сомневается? Надо ей, кстати, намекнуть с утра зайти к отцу.
Убийство?
А вот этого слова мужчины произносить не собирались. Зачем? Это не оно.
Это – восстановление справедливости. Им только молодой мачехи не хватало! Да еще с пасынком, который уже проявляет свою гадскую натуру!
То он статуэтки осматривает, потом по шкафам полезет… нет-нет. Им такое не надо.
Отец, ты сам во всем виноват. И точка.
Лежал без сна и внук тана Ксареса. Правда, он ни с кем любовью не занимался. Он просто лежал и размышлял о жизни.
Лоуренсио много чего не мог себе простить. Анхеля в том числе.
Если бы не Фи… Если бы не это, он бы выдал Лисси за Анхеля. И еще радовался бы за сестру. Вот ведь… Как бы он потом родителям в глаза смотрел?
Амадо Риалон его сегодня кратенько просветил, с кем связался тан Ксарес. Потрясающей харизмы человек тан Толедо. Такой хари еще поискать надо!
Чего только в его послужном списке нет! Разве что не доказано… а без доказательств у нас и не вешают, к сожалению.
Почему не посажен?
Потому как по-крупному он не замазывался. Предпочитал действовать чьими-то руками. Вот, к примеру, сейчас.
Толедо замешан в похищении? Однозначно!
Есть возможность это доказать?
Если поймать Слизня, если тот даст показания, если удастся хоть что-то доказать. А слова против слов, простите, у нас не принимаются. Сказать, что тан Толедо дал ключи, впустил в дом?
А тан скажет, что его оболгали. Честнейшего и благороднейшего человека.
И так постоянно.
Если бы Шальвейн за это взялся, но Рейнальдо Игнасио по мелочам не работает. А по-крупному Толедо не зарывался.
Так что Лоуренсио лежал, грустил и думал, что он все-таки дурак. Еще и на Феолу ругался… ладно! Фи сама виновата! Могла бы рассказать, объяснить, могла бы попробовать донести до него свое мнение, а она сразу, в лоб, принялась кусать Анхеля. Конечно, при этом она выглядела, как вздорная девчонка!
Так и страдал Лоуренсио, пока в палате свет не зажегся.
Его высочество Мигель Рамон и его светлость герцог Мануэль Хоселиус достаточно легко проникли в лечебницу. Мануэль применил свое обаяние на полную.
Увидел симпатичную сестру милосердия, сорвал на клумбе цветок, протянул девушке, поклонился – и через десять минут уже знал все необходимое.
И про палату его высочества ему рассказали, и про охрану, и про то, как пройти, и про пересменку у охраны.
Мануэль – обаятельный. Мигелю так никогда не удавалось, что-то в нем женщин отпугивало. Или вернее, чуяли они в нем хозяина, который спуску не даст, вот и прижимали хвосты.
Так Мигелю казалось.
Если бы кто спросил Мануэля, он бы ответил честно. Садист… есть в нем что-то такое. Наслаждение чужой болью, ужасом, отчаянием… и это действительно чувствуется. Нормальные женщины стараются таких избегать.
Есть разные отклонения, но их мало. И они, как правило, не выживают.
Мало кто об этом говорит, но жертвы садистов долго не живут. Постоянные травмы не добавляют здоровья, а еще рано или поздно любой садист увлекается. На юридическом языке это называется: «травмы, несовместимые с жизнью». И Мануэль точно знал, что у Мигеля такое бывало.
Даже и не один раз. Не одна женская душа за ним неприкаянной ходит, ох, не одна… и это чувствуется, и холодом от него тянет.
Мануэль знал, что его Мегане ничего не угрожает, но все равно напрягался, когда кузен гостил у него. Или наоборот, когда приезжал с визитом к Мигелю. И оставить жену с родственничком не хотел бы. Мегана… она хрупкая, нежная, а Мигель может воспользоваться ее беззащитностью.
Мысль, что Мигель сам напал, сам и убегать будет, Мануэлю в голову не приходила. Сейчас ему интереснее было, как пройти в палату к Игнасио Хоселиусу.
Второй этаж.
Понятно, не через главный вход, по пожарной лестнице. Там в окно, в палату, которая (повезло!) оказалась свободна! И по коридору. Налево, потом еще раз налево и направо.
И вот она!
Дверь, выкрашенная в нежно-голубой цвет.
Есть медицинская сестра, но она сидит на входе в отделение, а мужчины пришли с другой стороны, через окно. Вот она их и не увидела.
Переглянулись – и внутрь.
У каждого кинжал.
Бить будут оба: и Мануэль, и Мигель. Чтобы сами не знали, чей удар окажется роковым. Да, повязать кровью, разделить грех братоубийства…