— Комары летают. — Салаватов прихлопнул одного кровососа, приземлившегося на руку. — Будем сидеть — сожрут совсем, поднимайся и вперед.
Видимо, становится жертвой комариного аппетита, Доминике не хотелось, и, обречено вздохнув, она встала.
— Давай свою тележку. — Смотреть, как она и дальше будет мучить несчастный чемодан, Салаватов не хотел.
— Это чемодан. И дорогой, между прочим.
— И неудобный.
Возможно, для женщины эта штука и хороша, но Тимура пластиковая коробочка на колесах раздражала. Во-первых, ручка оказалась чересчур короткой, и чемодан при каждом шаге бил по ногам, во-вторых, он так и норовил завалиться на бок, в-третьих, колесики, предназначенные для гладких, надраенных до блеска полов в аэропортах, в песке вязли.
Таким макаром далеко не уйдешь. Поэтому, когда узкая лесная тропинка вдруг вывела на проселочную дорогу вполне приличного вида, Тимур скомандовал остановку. Ника с облегчением села на чемодан — она уже и думать забыла, что эта штука дорогая и стильная.
— А чего мы ждем? — Поинтересовалась она, обеими руками вцепившись в панаму, точно боялась, что ветром сдует.
— Чего-нибудь. — Тимур уселся рядом. По его прикидками до деревни оставалось километра с два, может, повезет, и удастся поймать машину. Дорогой, судя по виду, пользуются часто, вон какая наезжаная.
Ждать пришлось недолго, уже минут через пятнадцать вдалеке показалось темное пятно, которое чуть позже трансформировалось в груженую сеном телегу, которую по старой традиции волокла симпатичная коняшка.
— А вот и транспорт. — Тимур вскочил и замахал руками. — Давай, Ника, подъем, сейчас поедем.
Год 1905. Продолжение
— Он ушел? — Бесплотный голос пани Натальи заставил Палевича вздрогнуть. Она же отдыхает у себя в комнате? Но нет, Наталья Камушевская стояла в дверях, неужто слышала? Господи, какой позор!
— Ушел.
Она подошла к камину, где минуту назад стоял Охимчик, тонкая, бледная и гордая, похожая на всех героинь прошлого сразу. Невероятно красивая. Простое серое платье, белая шаль, с которой панночка не расставалась, распущенные волосы… Бледный ангел, дитя сумерек.
— Я слышала. — Призналась она. — Не все, но много. Достаточно.
— Свадьбы не будет?
— Я… Я не знаю, что мне делать! Я не смогу одна. Я не смогу… Он прав, женщине нужен мужчина.
— Но не такой! — Не выдержал Палевич. — Он — не мужчина, он…
— Я знаю. Вот если бы… Возьмите меня в жены!
— Что? — Палевичу сперва показалось, что он ослышался.
— Возьмите меня в жены, пожалуйста! Я вас умоляю! Я… Я буду хорошей женой! Я не слишком богата, но это имение, оно ведь чего-то да стоит, оно будет вашим! И деньги. У Олега в банке счет.
— Наталья, милая моя, послушайте, вы замечательная девушка, вы ангел, вы чудо, но…
— Вы бросите меня? Уедете туда, откуда приехали, а я умру здесь.
— Вы не умрете.
— Умру. Сегодня, завтра, послезавтра… Еще до зимы. Это она мне сказала. Она никогда не ошибается. Я умру. Умру. Умру. — Девушка повторяла слово, точно заклятье, способное оградить ее от смерти. В этот момент пани Наталья удивительнейшим образом походила на ведьму и на библейскую святую одновременно. Прямые волосы — сегодня она даже косу не заплела, бледное лицо, скорбные складки вокруг губ и глаза фанатички. Она и в самом деле верит, более того, она готовится умереть. Не сегодня — завтра, или послезавтра, или через три дня. Она сама зовет свою судьбу, и неуемной лавиной воды катится к обрыву.
— Знаете, а я придумала, что делать! — Вдруг рассмеялась девушка. — Я знаю! Знаю! Я обману! Всех обману! Я сама уйду… Вот только сначала…
— Наташа! — Аполлон Бенедиктович не на шутку перепугался. Не хватало еще, чтобы она руки на себя наложила, а ведь все к этому и идет.
— Никому не говорите, хорошо? — Пани Наталья подарила Палевичу самую теплую, самую светлую из улыбок. — Это тайна. Это будет наша с вами общая тайна!
— Наталья… Милая… Пани Наталья, я прошу вас, — Аполлон Бенедиктович откашлялся, ибо слова, которые он собирался произнести, должны были перевернуть всю его и без того не слишком размеренную жизнь вверх ногами. — Я умоляю вас стать моей женой.
— Правда?
— Пожалуйста!
— Я согласна. — Она успокоилась моментально, только прежняя счастливая улыбка стала еще счастливее. — Вы станете моим мужем и будете беречь и хранить меня.