— Еще накатим? — Предложил Егорин.
— Накатим. — Собственный голос звучал странно.
А куда исчезла Ника?
Время исчислялось бокалами, в которых плескался уже не коньяк, а нечто другое, с приторно-сладким вкусом и запахом кофе… винограда… спирта…
Мир превратился в водоворот.
Господи, сейчас, кажется, стошнит…
Год 1905. Продолжение
Юзефа Охимчика искали долго — почти трое суток, первый день Палевич не сильно волновался, как-никак доктор — личность темная, вполне мог сбежать, бросив Диану. Однако вещи, обнаруженные в комнате Охимчика, указывали, что побега как такового не было. Да и панна Тереза утверждала, будто бы доктор выехал налегке, вроде бы как в лес, за травами.
В лесу его и обнаружили, на той самой куче валежника, под которой Федор нашел звериные черепа. Вернее, на вышеупомянутой куче лежала голова, а само тело было как раз в яме. Связанные за спиною руки указывали на то, что доктор сначала был пленен, и лишь потом убит. Круглая дыра в левом виске и серебряный рубль во рту привязывали данное убийство к имевшим место ранее жертвоприношениям.
— Да что ж это деется, Господи Божешь мой. — Федор, до глубины души потрясенный сим злодеянием, еще больше уверовал в существование оборотня. Да и сам Палевич был ошеломлен.
— Вернулся, значит, на старое место.
В этом преступлении усматривался зловещий смысл. Юзеф желал денег, они их и получил, серебряный рубль во рту с успехом заменил все сокровища Камушевских.
— Засаду устроить надобно. — Присоветовал Федор. — Один раз вернулся, значит и второй раз придет.
В данном вопросе Аполлон Бенедиктович склонен был согласиться с Федором, и впрямь похоже на то, что данное место для неведомого душегубца является значимым. Хуже всего становилось при мысли, что, догадайся они устроить засаду раньше, то и Юзеф мог бы в живых остаться. В смерти доктора Палевич винил прежде всего себя. Он должен был предвидеть, что, раз Охимчик охотится за кладом, то рано или поздно он должен столкнуться с оборотнем. А Палевич, вместо того, чтоб убийцу искать, собственными проблемами занимался. Женится он, видите ли, изволил.
Засели с вечера, секрет Федор смастерил, хорошо, со знанием дела, видно, что не в первый раз в засаде лежит. Только в прошлые разы зверя поджидал, а теперь… Впрочем, и теперь зверь, разве ж человек, существо разумное, способен на поступки столь отвратительные? Аполлону Бенедиктовичу легче было думать о местном оборотне, как о звере. В зверя стрелять не страшно, зверя убить не совестно.
Смеркалось быстро. Просто вдруг в один момент небо упало на землю и разлилось по ней удивительно густой влажной ночью. Стало холодно, и Палевич мысленно поблагодарил Федора, прихватившего тяжелый овечий тулуп и бутыль рябиновой настойки, за предусмотрительность.
— Ишь сколько звезд. — Федор разговаривал шепотом, но в ночной тишине Аполлон Бенедиктович слышал каждое слово. — К заморозкам, видать. А ночь светлая, боюсь, что не придет. Светлой ночью тати не ходют. Что делать будем, если не придет?
— Придет. Должен придти.
— Ну, коли должен… — Федор, шумно вздохнув, оторвал взгляд от звездного неба и уставился вперед. С того места, где был устроен охотничий секрет, поляна просматривалась великолепно. В свете почти полной — день-два как на убыль пошла — луны трава и гладкие древесные стволы казались отлитыми из серебра и до того яркими, что смотреть было больно. Палевич зажмурился и едва не пропустил момент. Просто Федорово ружье над ухом вдруг рявкнуло сухим злым голосом и следом по лесу прокатился дикий, полный боли вой.
— Твою ж… — Федор выстрелил во второй раз.
— Не стрелять! — Заорал Палевич. Слишком поздно: на серебряной траве, возле приметной кучи валежника лежало черное тело. Оборотень еще шевелился, но даже издалека было видно: ранен он серьезно.
— Ты зачем стрелял!
— Ну так, ваше благородие… того… убивец жеж! — Федор и в самом деле не понимал причин начальничьего гнева, оборотня и убийцу подстрелил, за то награда полагается, а не крики и тумаки. Впрочем, до тумаков дело не дошло. Палевич, в который раз обругав себя — следовало заранее проинструктировать подчиненного — выполз из засады. Говоря по правде, ступать на залитую лунным светом поляну, было жутко, а ну как на траве и вправду не человек лежит, а существо мистическое, в легендах воспетое, с мордой волчьей и клыками звериными.