— Бред.
— Ага, конечно. Ты бредишь, я брежу. А это что?
— Где?
— Вон там, на диване. Да ты подойди, подойди… Ур-р-род. — Лейтенант оказался настолько любезен, что позволил подойти к вышейпомянутому дивану. Лейтенант был почти счастлив, рыжие веснушки на лице сияли радостью, а в наивных глазах плескался праведный гнев.
И было от чего.
Тимур подошел. Тимур посмотрел на диван. Тимур зажмурился от невозможности увиденного. На диване, на том самом светлом здоровом диване, который так понравился Нике, лежал Марек. Мутные глаза, раскрытый рот, руки, сложенные на груди, и черная дырочка во лбу.
— Влипли. — Как-то чересчур равнодушно заметила Сущность. — Влипли мы с тобой по самое «не хочу».
У меня почти получилось выйти из дома, почти получилось добраться до лодки, а там и до лодочной станции было бы рукой подать. Назад бы я вернулась с милицией… «бы», как много в этом маленьком слове из двух букв.
Я кралась по дому как кошка — на кухне имелась еще одна дверь, нужно было лишь добраться до нее. Только оказалось, что Соня умеет двигаться не только быстро, но и тихо. Тихо-тихо… Не знаю, сколько она шла за мной, но, стоило открыть дверь, как сзади раздался нежный голос.
— И куда это мы собрались?
Вместо знака вопроса — хлопок, такой же, как там, на другой стороне дома, где открытое окно и глупый мертвый Марек.
Больно, больно, больно… Не предполагала, что может быть настолько больно. Неведомый зверь ударил сзади и швырнул на дверь.
Дверь открылась. Дальше… Дальше тело двигалось само, разум корчился, пытаясь справится с болью.
— Стой! Стой, дура! — Сонин голос подобен раскаленному штырю, отчего-то я слышу эту стерву не ушами, а раной. Бегу вперед, стоит остановиться хотя бы на минуту, да что там минута — секунда и я мертва. Соня идет по следу. Соня чует меня, подобно королевской гончей, которая, захлебываясь торжествующим лаем, летит за раненым оленем.
Кажется, есть такая порода: блад-хаунд. Гончие по крови переводится. Соня их них, из блад-хаундов, только внешность у нее по странному недоразумению человеческая.
Огненный шар, застрявший в плече, начал укоренятся в тело. Волны жара текут к сердцу, а сердце отвечает волнами слабости. К сердцу идут вены, а из сердца — артерии. Зачем мне биология? Надо бежать…
Задыхаюсь.
Заблудилась. Лес. Трава. Деревья. Небо. Солнце торчит и словно издевается. Куда, куда, куда? Налево? Направо? Щупаю плечо — пальцы скользят по горячему киселю. Кровь. Правильно, Соня выстрелила и попала. Я ранена. Я умру.
Я не хочу умирать так бездарно! Я вообще не хочу умирать! Где-то сбоку хрустнула ветка, я рванула в противоположную сторону и…
Земля ушла из-под ног. Земля стала бездной.
Больно. Господи, как же мне больно.
Мир потерялся в тишине.
Боль ушла.
Год 1905. Продолжение
В дом Палевич возвращался в том необычном состоянии, когда тело отравлено алкоголем, а разум по-прежнему работает. Лучше бы наоборот, он бы многое отдал, чтобы заглушить, уморить знатной Федоровой настойкой именно разум. Самое смешное, что никто ничего не понял, даже Федор, хоть он-то был с самого начала, видел и слышал все то же самое, что и Палевич, а все равно не понял. Обрадовался, дурак, что с оборотнем покончено.
А ведь нету оборотней, не существует, люди кругом нежитью притворяются. Или нежить людьми?
Вечный сумрак дома обрадовал. Сумрак как нельзя более располагает к задушевным беседам, а Аполлон Бенедиктович настроился на долгую и откровенную беседу.
Камушевская, ах, простите, уже Палевич, его молодая супруга, чей покой Палевич поклялся беречь, сидела одна в пустой гостиной. Впрочем, кажется, она нисколько не тяготилась одиночеством: задумчивый взгляд, руки протянутые к огню в камине — еще немного и коснуться рыжих косм, аккуратная прическа, неприметное серое платье. В этой картине было столько нежности…
В этой картине не было правды.
— Как ваше здоровье, пани Наталья? — Поинтересовался Палевич. Он только что обнаружил прискорбнейший факт: тело отказывалось подчиняться и норовило упасть. Все-таки не надо было столько пить. Пришлось рухнуть в кресло, не дожидаясь приглашения.
— Спасибо, хорошо. Вы пьяны?
— Пьян. — Признался Аполлон Бенедиктович. — Я пьян, но, к несчастью, не настолько, как хотелось бы.
— Что-то случилось? — В серых глазах не мелькнуло ни тени беспокойства, сегодня Натали была спокойна и холодна. Сегодня она была уверена в своих силах. А быстро она оправилось от болезни. Или болезнь — такая же ложь, как все остальное?