— А назад как? По воде, аки по суху? Его катер на месте, у причала стоит, так что, кончай Ваньку валять, давай, бери бумагу и пиши, за что ты их убил, и куда тело спрятал!
— Я — не убивал!
— Твою ж мать! — Иван Юрьевич вспылил и даже кулаком по столу ударил. — Слушай, вот ты мне скажи, чего ты добиваешься?
— Чтобы вы мне поверили.
— А ты бы сам себе поверил? — Иван Юрьевич залпом осушил стакан воды, платом вытер вспотевшую шею и вздохнул, показывая, насколько ему надоело возиться с упрямым мужиком, который в упор не видел, чем ему грозит его упрямство.
— Нет.
— Тогда чего от меня хочешь.
— Хочу, чтобы поверили.
— Во вселенский заговор против какой-то девчонки, жертвой которого пал Егорин? Да кому она нужна была, кроме тебя.
— Не говорите "была". — Салаватов не чувствовал ни злости. Ни раздражения, ничего, кроме вселенской усталости. Словно великий титан атлант ушел, бросив весь небесный свод на плечи Тимуру. — Она жива.
— И где ты ее прячешь? — Следователь тоже устал, устал настолько, что готов был согласится с чем угодно.
— Не знаю. Это не я, это Марек… Его жена… Лара… Не знаю.
— Хорошо, где ее могут прятать?
— Не знаю.
— Слушай, ну ты же нормальный человек, этот… — Иван Юрьевич щелкнул пальцами, вытряхивая из памяти нужное слово. — Адекватный ты, должен понимать, что хрень несешь. Ты ее убил, ты и закопал где-то, скажи где, и я отстану.
— Не скажу. Я… Я покажу. В лесу.
— Закопал?
— Закопал. Объяснить сложно.
— Показать сумеешь?
— Сумею. — Салаватов закрыл глаза. Если Ника умерла, то он сядет. Но следственный эксперимент — единственная возможность выбраться на остров. Почему он раньше не додумался! Идиот! А, если за три дня с ней случилось непоправимое?
— Значит, признаешь, что Егорина и Лютову убил ты?
— Признаю. — Отступать поздно, да и не позволят отступить — вон какая у следака рожа довольная.
— А я предупреждал. — Вякнула Сущность, и тут же исчезла.
— Ну, Тимур Евгеньевич, рассказывайте, не стесняйтесь.
— Мы пили. Сначала коньяк, потом ликер… Кажется, ликер. Ника… Лютова ушла наверх. Егорин в разговоре стал ее оскорблять. Мне это было неприятно, я попросил его прекратить, но он лишь раззадорился. — Салаватов замолчал, собираясь с мыслями. Рассказ должен вписываться в общую картину преступления, иначе не поверят. Так, Марек лежал на диване. Знать бы там его убили или просто перетащили на диван? И тут небо, смилостивившись, послало подсказку. Иван Юрьевич, обеспокоенный паузой, спросил.
— Когда он вышел, ты пошел за ним.
— Да. Я пошел за ним. Взял пистолет.
— Где?
— В кармане. Я принес его раньше.
— Зачем?
— Хотел пострелять по мишеням. Впечатление произвести.
— Понятненько, значит, ты взял пистолет и…?
— И выстрелил. Он упал. На шум выглянула Ника. Начала кричать, что я убийца, стала угрожать милицией. Я хотел ее догнать, успокоить, а она вдруг побежала. Я испугался, что Ника сдаст меня, и выстрелил в нее. Решил убраться в доме. Сначала перенес ее, она легче, потом вернулся за Мареком, а тут как раз менты приехали. Место, где Ника лежит, я покажу.
— Сразу бы так, а то заговор, привидения, восставшие мертвецы… мистики меньше читать надо. Значит, завтра выезжаем, а пока пиши.
Мой дневничок.
Встретилась с С. Рассказала про клад, а она рассмеялась мне в лицо. Сказала, что больше я ей не нужна. Теперь у нее новая жизнь, в которой нет места таким как я. Вдруг, М. узнает о моем прошлом, тогда он подаст на развод, а С. не желает рисковать будущим ради мифического клада.
Она меня прогнала!
Меня… Прогнала…
Ненавижу!
Мы поссорились. Во гневе я сказала, будто не уничтожила фотографии. Она испугалась, сразу пошла на попятную, сразу стала той С., которую я любила, как сестру, как себя. Умоляля отдать, но мне было обидно и больно за то, что она так поступила со мной. Потребовала денег. Двадцать тысяч долларов. Знаю, что у нее их нет, а М. сразу всю сумму не даст.
Договорились на завтра.
Что мне делать? Я не могу без нее…
У боли цвет кленовых листьев — много-много золота и чуть-чуть багрянца. У боли вкус ноябрьского дождя, горечь и холод. Холод и горечь. Здесь холодно, все время тянет в сон, но желто-красная боль не отпускает. Понимаю, что, если засну, то умру, но мне уже все равно, в голове одна мысль — скорей бы. Там, за порогом, нет ни боли, ни холода, ни дождя, ни листьев. Там, за порогом, я встречу Лару и спрошу, за что она с нами так поступила. Может быть, она даже ответит.